Yorik

Афонсу ди Соуза (окончание). Жоао ди Каштру К последним событиям в правление Афонсу ди Соузы следует отнести беспорядки в Диу, прибытие из Малакки Симау Ботельо (1509-1565), назначенного одним из трёх королевских ревизоров и контролёров финансов, и полученное в августе известие, что новый губернатор, Жоао [Жуан] ди Каштру (1500-1548), уже находится на пути в Индию. Запомнился Афонсу ди Соуза ещё и тем, что хотя он и несколько урезал содержание своим солдатам, но выплачивал положенные им деньги всегда вовремя, что было большой редкостью в колониальной администрации. Действительно, уже в начале сентября корабль с ди Каштру прибыл в Гоа, и Афонсу ди Соуза начал готовиться к передаче дел и к отъезду. Вначале ди Соуза собирался передать часть отобранных у Шамс-уд-дина денег для укрепления финансового положения в колониях, но потом решил не делать этого, справедливо рассудив, что чем больше денег он передаст лично королю, тем лучше его встретят в Лиссабоне. Ди Соуза не ошибся в своих расчётах, так как, покинув Гоа 1 декабря 1545 года, он был обласкан королём в начале июля 1546 года, и спокойно прожил до старости в своём доме в Лиссабоне. Золото – великая сила! О расположении португальских королей к семейству ди Соуза говорит следующий факт: Афонсу ди Соуза ещё в 1533 году получил от короля капитанский патент на остров Сан-Висенте. Это один из островов в архипелаге Островов Зелёного Мыса, или Кабо Верде, как теперь почему-то стали говорить и писать. Этот патент не только сохранился за ним до самой смерти, но и по наследству передавался его потомкам ещё многие десятки лет, до 1775 года. Причина, по которой мы выделяем Ботельо из других ревизоров, заключается в том, что до наших дней сохранились превосходно составленные им отчёты о положении дел в португальских колониях, а про самого Симау Ботельо известно, что он был честным чиновником и храбрым солдатом. Редкое, однако, сочетание. В Индию он попал в 1532 году и с тех пор много воевал и исполнял различные административные функции. В 1541 году он участвовал в экспедиции в Красное море, а губернатор де Соуза в 1543 году послал его в Малакку для проверки деятельности и реформирования местной таможни. В Малакке он согласно письму губернатора сменил на должности капитана колонии только что умершего Руя Важ Перейру, и вот теперь он опять получил назначение в Гоа. На должности капитана Малакки его сменил Гарсиа де Са (1486-1549), о котором я расскажу немного позднее – ведь он сменит умершего Жоао ди Каштру. Новый губернатор Жоао ди Каштру не был новичком в Индии. Впервые он прибыл туда в 1538 году вместе с Гарсиа де Норонья, в 1541 году вместе с Эштеваном да Гамой добрался до Суэца. А в 1542 году ненадолго вернулся в Португалию. В Лиссабоне с помощью своего старого приятеля принца Луиша (1506-1555), младшего брата короля Жоао (Жуана) III, он сумел добиться назначения на должность следующего губернатора Индии (после Афонсу ди Соуза). Совет по делам Индии был против кандидатуры Жоао ди Каштру, но принц Луиш всё-таки провёл кандидатуру своего приятеля. Ди Каштру пришлось за это заплатить некоторыми неудобствами: его эскадра была не полностью укомплектована, как судами, так и людьми, и вместо одного контролёра финансов в его распоряжении оказались целых три. Ди Каштру рассчитывал только на Ботельо, которого он хорошо знал по Индии, но двух других к нему приставили “доброжелатели” из Совета по делам Индии. Жоао ди Каштру был храбрым воином и бескорыстным человеком, но одновременно он обладал гипертрофированным тщеславием (он даже в официальных документах именовал себя “Лев моря”) и был очень вспыльчив. Человек с таким букетом достоинств и недостатков стал следующим губернатором Индии. Приказ о его назначении губернатором Индии король подписал в самом конце февраля 1545 года, а уже в середине марта Жоао ди Каштру отплыл в Индию; его сопровождали два сына, Алвару ди Каштру (1525/1530-?) и Фернанду ди Каштру(1527-1546). Во время стоянки в Мозамбике ди Каштру составил план новой крепости, которую почти сразу же начали строить; её строительство закончилось ещё при жизни ди Каштру. Кроме того, он снарядил экспедицию под руководством Лоренцу Маркиша для исследования побережья Восточной Африки. Благодаря этому путешествию имя Лоренцу Маркиша стало известным и даже появилось на картах мира [до 1975 г., потом город Лоренцу Маркиш переименовали в Мапуту], но о личности этого исследователя нам почти ничего не известно; нет даже дат его жизни. В Гоа Жоао ди Каштру прибыл 1 сентября 1545 года и сразу же приступил к исполнению своих обязанностей. Одним из первых действий нового губернатора в Индии было устранение несправедливостей, сделанных ди Соузой по отношению к Шамс-уд-дину. Ди Каштру выдал Шамс-уд-дину бесплатные пропуска для всех кораблей последнего на право посещения Красного моря, Персидского залива и всех акваторий, контролируемых португальцами. В знак признательности Шамс-уд-дин в 1546 году во время осады Диу отправил португальцам корабль с продовольствием и прочими припасами. Пропуска, выданные губернатором ди Каштру, оставались действительными до самой смерти Шамс-уд-дина в 1559 году. С их помощью он стал одним из самых богатых и влиятельных людей на западном побережье Индии и почти всегда держал сторону португальцев. Даже в последний год своей жизни, во время войны португальцев с Каннануром, он пытался примирить враждующие стороны, а когда это не удалось, стал активно помогать европейцам. Население колоний было крайне недовольно большим количеством обесцененных денег, обрезанных монет или монет с пониженным содержанием серебра, и пришлось новому губернатору в спешном порядке изымать из обращения обесцененные деньги и заменять их доброкачественными монетами. Население успокоилось, но казна осталась совершенно пустой, а ди Соуза и не подумал делиться средствами, полученными от Шамс-уд-дина, посчитав их своей законной добычей. Но с финансовыми проблемами постоянно приходилось сталкиваться всем губернаторам Индии, так что я не буду останавливаться на том, как стал выкручиваться Жоао ди Каштру, а сразу перейду к внешнеполитическим делам. Перед новым губернатором сразу же стали два острых вопроса: Каннанур и Гуджарат. Ди Соуза так до конца и не решил вопрос с высылкой Мир-Али в Малакку. Тогда Адил-шах предложил ди Соузе очень приличную сумму за выдачу Мир-Али и, получив согласие губернатора, прислал в Гоа двух представителей с деньгами, чтобы те забрали Мир Али. Но тут прибыл новый губернатор, ди Каштру, который своей властью пресёк эту операцию. Жоао ди Каштру денег за Мир-Али не получал, да и не мог получить, потому что они уже были в руках ди Соузы. Новый губернатор вник в суть дела, выяснил, что Мир-Али прибыл в Гоа добровольно, положившись на слово губернатора Индии о своей личной неприкосновенности, и ди Каштру решил, что подобное слово надо держать, иначе португальцы потеряют своё лицо на Востоке. Он категорически отказал посланникам Адил-шаха и отправил их в Каннанур – с почестями, но без денег. Португальский же дипломат оказался в заложниках у Адил-шаха, и чем это закончилось, я не знаю. Однако немедленной войны между Адил-шахом и португальцами не последовало, хотя их отношения и оставались очень напряжёнными. Зато стремительно к войне дело продвигалось в отношениях с Гуджаратом, и обстановка постоянно накалялась по вине самих португальцев. Ди Каштру столкнулся с тем, что капитан Диу, Мануэль ди Соуза де Сепульведа (1500-1552), разрушил стену, которая по условиям мирного соглашения с Гуджаратом отделяла португальскую крепость от остального города. Точно неизвестно, сделал ли это Сепульведа по личной инициативе или по приказу губернатора Афонсу ди Соузы, но обстановка в Диу стала напряжённой. Ди Каштру в 1545 году назначил нового капитана Диу, Жоао (Жуана) ди Маскареньяша (1512-1580), который сразу же оказался в очень сложном положении. Разрушенная в Диу стена не смогла бы стать причиной войны с Гуджаратом, но португальские власти очень сильно затронули торговые интересы местных купцов. Мало того, что португальцы контролировали (владели) все таможенные сборы в Диу, так они ещё потребовали, чтобы все корабли, прибывающие в порты Гуджарата, вначале заходили в Диу для уплаты таможенных сборов. Товары с этих кораблей португальцы к тому же могли приобретать по заниженным ценам – и попробуй только пикнуть. Такая политика португальских властей привела к тому, что торговля почти всех гуджаратских портов, за исключением Сурата, была задушена, что вызвало озлобление не только местных купцов и торговцев, но и султана Махмуд-шаха III, который лишился значительной части своих доходов. Правители Гуджарата начали готовиться к войне с португальцами, чтобы отстоять свои права и доходы, и планировали начать военные действия в июне 1546 года с началом сезона дождей, когда из-за непогоды Диу на четыре месяца оказывался практически в изоляции от остальных португальских владений. Жоао ди Маскареньяш после проверки своего нового хозяйства с ужасом обнаружил, что крепость Диу очень плохо подготовлена к войне. Например, для защиты крепости требовался гарнизон из 800 солдат, а в наличии было только 200. В крепости не было запасено на случай осады необходимых запасов боеприпасов и продовольствия. Кроме того, Маскареньяш столкнулся и с прямой изменой, так как два португальских солдата за приличное вознаграждение от султана согласились взорвать пороховой погреб в крепости. Маскареньяш не стал предавать их военному суду, чтобы не ронять боевой дух защитников крепости. Сделав вид, что он ни о чём не подозревает, Маскареньяш отправил их, якобы с важными поручениями, в Гоа и в форт Бассейн. Маскареньяш отправил в Гоа письмо губернатору ди Каштру с просьбой срочно прислать ему подкрепление, боеприпасы и продовольствие, так как вскоре ожидается нападение туземцев. Но ди Каштру и сам был в весьма тяжёлом положении, так как в казне денег не было, а большинство стоящих в Гоа кораблей требовало длительного и дорого ремонта. С большим трудом, вложив свои деньги, губернатор смог отправить в Диу флотилию из восьми небольших кораблей с незначительным подкреплением и кое-какими припасами. Командовал флотилией его сын Фернанду ди Каштру, которому было поручено объявить войну султану Гуджарата. Правда, с осуществлением последней миссии Фернанду ди Каштру запоздал, и не по своей вине.

Последние годы жизни. Судьба творческого наследия художницы Не смогла Мария Сибилла издать вторую часть “Метаморфозов”, хотя она и подготовила двенадцать новых гравюр, которые вошли в последующие издания книги. Следует отметить, что только настойчивость и упорство самой Марии Сибиллы позволили “Метаморфозам” увидеть свет. Ведь труды и коллекции многих великих учёных так и не увидели свет, погибнув в огне пожаров или сгнив от сырости, не найдя издателей, а самим учёным не хватило упорства и денег на подобные предприятия. Мы же имеем прекрасный научный труд о природе Южной Америки, который не потерял своего значения и в наши дни, а издания “Метаморфозов” остаются одними из самых роскошных иллюстрированных изданий за всю историю книгопечатания. После окончания работы над “Метаморфозами”, Мария Сибилла переключилась на акварели, создавая преимущественно композиции из суринамских бабочек и различных растений, в числе которых были и такие простые как укроп, ромашка или чистотел. Иногда художница рисовала и европейских бабочек, но только самых крупных и красивых. По заказам граждан Амстердама Мария Сибилла создавала различные натюрморты и композиции. К этому же времени относится и работа “девицы” Мериан над переизданием “Книги о гусеницах”, которую она хотела переработать и дополнить наблюдениями, сделанными в замке Вальта. Первые две части “Книги о гусеницах”, переработанные, дополненные и уже на голландском языке, вышли в свет в 1713 и 1714 годах соответственно. Но у Марии Сибиллы накопилось столько новых результатов исследований, что она решилась подготовить к изданию и третью часть книги, в которую вошли бы результаты её наблюдений, сделанные как в Вальте, так и после её возвращения из Суринама. Вначале болезнь, а потом и паралич, разбивший Марию Сибиллу в 1715 году, помешали ей подготовить к изданию третью часть книги. Иоанна-Хелена вместе с мужем в это время находилась в Суринаме, так что ухаживать за матерью пришлось Доротее Марии, которая к этому времени уже овдовела. Доротея Мария одновременно занималась и подготовкой к изданию третьей части “Книги о гусеницах”, о чём очень беспокоилась Мария Сибилла, так как она хотела включить в неё новые наблюдения. Женщины немного не успели, так как Мария Сибилла Мериан умерла 13 января 1717 года, но Доротея Мария напряглась, и в том же 1717 году третья часть долгожданной книги вышла в свет. На титульном листе книги было написано: "Третья и последняя часть “Происхождения и питания гусениц” Марии Сибиллы Мериан. Приложения содержат некоторых суринамских насекомых; их наблюдала её старшая дочь Иоанна-Хелена Херольт во время пребывания в Суринаме. Всё вместе нарисовала и издала в свет младшая дочь Доротея Мария Хендрикс". В этом томе Марией Сибиллой был написан весь пояснительный текст, и пятьдесят гравюр для этого издания выполнены были по её рисункам. На рисунках изображены, в основном, европейские растения, а из экзотических – картофель и банан. В том же 1717 году Доротея Мария вторично вышла замуж; её избранником стал художник Георг Гзель (1673-1740), тоже вдовец, который вместе с двумя дочерьми несколько лет снимал квартиру в доме у госпожи Мериан. После смерти Марии Сибиллы часть её коллекции “натуралий”, рисунков и акварелей была приобретена магистратурой Амстердама, а другая – разошлась по частным коллекциям. Так, например, считается, что её коллекция бабочек через несколько рук попала в Петербургскую Кунсткамеру, но погибла во время пожара 1747 года. Бабочки погибли, но книги и акварели Мериан удалось тогда спасти, так как они хранились в соседнем здании Петербургской Академии наук. Книги и акварели Мериан неоднократно переиздавались в различных странах Европы, анализу её творчества и обстоятельств жизни посвящены много книг и статей, и только в России имя Марии Сибиллы Мериан не слишком широко известно. А напрасно. Кроме того, судьба довольно прочно привязала наследие Марии Сибиллы к Петербургу и России. Когда Пётр I в 1697 году был в Голландии, он там познакомился с Антоном ван Левенгуком (1632-1723), от которого впервые услышал о трудах и книгах Марии Сибиллы. Хорошо известно, что Пётр I увлекался коллекционированием насекомых, бабочек, змей, ящериц и прочих существ, и ещё в свой первый приезд в Голландию он приобрёл большое количество “натуралий”. Позднее Пётр I стал приобретать уже целые коллекции. Он купил анатомический кабинет Фредерика Рёйса (Рюйша, Ruysch, 1638-1731) и часть коллекции известного натуралиста и аптекаря Альберта Себы (1665-1736). Позднее всё собрание Себы перекочевало в Россию. Точно неизвестно, когда Пётр I познакомился с Альбертом Себой, но он просил голландского учёного о приобретении для себя книг Марии Сибиллы и получил их в 1715 году. Но это было только началом. В 1717 году Пётр I в Голландии познакомился с Георгом Гзелем вскоре после смерти Марии Сибиллы. По распоряжению царя, его лейб-медик Роберт Карлович Арескин (1674-1719) тогда же приобрёл книги Марии Сибиллы Мериан и купил две с половиной сотни её рисунков и акварелей. Поистине, царская покупка! По приглашению Петра I (от которого было невозможно отказаться) Георг Гзель и Доротея Мария в конце 1717 года переехали в Петербург, где и провели остаток своей жизни. Доротея Мария учила рисованию, живописи и технике гравюры, а Георг Гзель помимо преподавания в Академической гимназии много занимался различными видами живописи. Он писал портреты вельмож, создавал полотна на различные религиозные сюжеты, расписывал плафоны во дворцах, разрабатывал праздничные украшения и триумфальные ворота. Выполнял Георг Гзель и работы для Академии наук; это были рисунки и картины на естественно-научные сюжеты. К сожалению, значительная часть его живописного наследия безвозвратно утрачена. Доротея Мария, которую в России звали “Гзельша”, много работала при Кунсткамере, рисуя хранившихся там птиц и другие экспонаты. Акварели Марии Сибиллы, как я уже сказал, хранились в здании Академии Наук. Это собрание неоднократно пополнялось, в том числе и трудами Доротеи Марии. В Петербурге семья Гзелей породнилась с Леонардом Эйлером (1707-1783), который в 1734 году женился на Катерине Гзель (1707-1773), дочери Георга от первого брака. У них родилось тринадцать детей, но выжили только пять. Старший сын Леонарда Эйлера, Иоганн Альбрехт Эйлер (1734-1800) тоже стал известным математиком и физиком и много лет работал в Петербурге. Через три года после смерти первой жены Эйлер женился на её сводной сестре Саломее Абигайль Гзель (1723-1794), которая была внучкой Марии Сибиллы Мериан. Потомство Леонарда Эйлера весьма многочисленно, а с учётом его швейцарских родственников, количество Эйлеров и вовсе превышает полторы тысячи человек. Среди многочисленных Эйлеров есть даже два лауреата Нобелевской премии по медицине, Ханс фон Эйлер-Хелпин (1873-1964, NP 1929) и его сын Ульф фон Эйлер (1905-1983, NP 1970), но они вряд ли являются прямыми потомками Леонарда Эйлера и Георга Гзеля. Скорее всего, они являются потомками швейцарских кузенов Леонарда Эйлера, но прямой генеалогии я нигде не нашёл. Единственный перевод “Метаморфозов” Мериан сделал член Российской академии Михаил Иванович Верёвкин (1732-1795). Интересно, что Верёвкин тоже в тексте перевода называет Марию Сибиллу “девицей Мерианой”. Так как других переводов текстов Марии Сибиллы на русский язык пока не существует, позволю себе процитировать несколько отрывков в переводе Верёвкина, хотя он иногда даёт перевод текста Мериан, а иногда – довольно свободный пересказ её текста. Вот забавный отрывок, переведённый из “Метаморфоз”: "В апреле месяце увидала я противу окна моего кучку грязи, похожую на яйцо. Разрыла и нашла, что разделена она была на четыре камеры, наполненные белыми червячками между кожами, которые они с себя перед тем сбросили. Срисовала я двух. Мая третьего вылетели из них две самые сердитые осы. Сей род насекомых крайне меня беспокоил в Суринаме. Непрестанно вертятся около головы и журчат в уши, мешая мне всегда рисовать". Иногда пересказ текста “Метаморфоз” не очень заметен, как в отрывке о какерлаках (так в Суринаме на местном диалекте называли чёрных тараканов): "Какерлак занимает первое место драгоценного сего собрания. Это насекомое не ест ничего снедного [т.е. съедобного]... Яйца свои кладёт кучей и покрывает паутиной, как делают наши пауки. Когда подрастают, у них на спине лопается кожа, вылезают из неё крылатые какерлаки". Чаще же всего Верёвкин не заморачивался точным переводом и, подобно аббату Прево, давал вольный пересказ текста. Вот несколько примеров: "Девица Мериан заметила, что все ночные бабочки вообще в шерсти, все денные в перьях и прозрачную имеют на себе чешую". Мария Сибилла действительно рассматривала бабочек под микроскопом и нашла, что покрытие дневных и ночных бабочек сильно отличаются друг от друга, но в оригинале она выражается более изящно. Или вот другой отрывок: "Ошибаются многие странствователи, как уверяет Мериан, почитая, что животное, называемое голландцами “подвижной лист”, растёт на деревьях и опадает как плоды, пришед в зрелость, и потом начинает ходить и летать. Напротив того, оно вылупляется из яиц... Так описует она их порождение:"...Из кукол выходят гады влажные и изогнувшиеся". Как я уже говорил, Мария Сибилла в Суринаме интересовалась не только насекомыми: "Кажется, не отваживается она полагаться на свои опыты в рассуждении некоторого рода змей, водящихся по суринамским лесам. Она отличает их от ящериц,.. от змей игванов,.. от кайманов... Мериане случалось видеть, как они поедали яйца домашних её птиц". В заключение отмечу, что в Петербурге в нескольких фондах хранится (или уже – хранилась?) крупнейшая в мире коллекция рисунков и изданий книг Марии Сибиллы Мериан, но это наследие Мирии Сибиллы, к сожалению, ещё довольно плохо изучено.

21 апреля (1 мая) 1637 года отряды донских и запорожских казаков во главе с атаманом Михаилом Ивановичем Татариновым блокировали турецкую крепость Азов (гарнизон до 4 тыс. человек при 200 орудиях) и после двухмесячной осады 18 (28) июня штурмом взяли вражескую крепость. После этого они удерживали крепость до 1642 года. Так началась одна из страниц славной Русской истории - т. н. Азовское сидение. Предыстория осады С древности территоря Азова считалась весьма выгодным для торговли и связи с другими землями местом. Она входила в державу киммерийцев, более двух тысяч лет назад здесь основывали свои поселения скифы, затем на территории современного города Азов греко-меотским населением было основано два поселения: Паниардис (ныне это Крепостное городище в центре города) и Патарва (ныне это Подазовское городище на западной окраине города Азова). Затем эта территория входила в состав Понтийского царства, земель сарматов, гуннов, Хазарии, а после падения Хазарии вошли в состав русского Тьмутараканского княжества. В 1067 году город был окончательно подчинён половцами и получил нынешнее свое название — Азов. В XIII веке генуэзские купцы возвели здесь каменную крепость, город стал центром работорговли Приазовья. Здесь продавали пленников крымские татары и ногайцы, опустошавшие южнорусские земли. После того как Крымское ханство стало вассалом Османской империи, Азов был превращён в мощную крепость на левом берегу Дона всего в 8 км от моря: одна часть укреплений располагалась у реки, другая — на холме. Каменная стена крепости со стороны Дона возвышалась на 20 метров. Стены окружали рвы шириной 8 м и глубиной до 3,5 м, кроме того, крепость имела мощное артиллерийское вооружение - 200 пушек на 1200 м периметра, всё это делало крепость неприступной. А гарнизон состоял из 4 тыс. янычар (янычары – элитное подразделение Османской империи, которое создавали в основном из детей христиан, отобранных у родителей с помощью т. н. «налога кровью») и 1,5 тыс. иных воинов. Турецкий гарнизон обладал большой автономностью – запасом продовольствия и пороха на год. Крепость стала форпостом Османской империи и постоянным источником военной угрозы для Руси. Кроме того, крепость фактически закрывала донскому казачеству выход в Азовское море, а затем Чёрное море для набегов на берега Крымского ханства и Турции. Казаки этими походами решали две основные цели: во-первых, освобождали пленных, наносили чувствительные удары врагам; во-вторых, захватывали богатые трофеи. А турки теперь зорко стерегли водный путь по Дону. С целью контроля над рекой, поперёк реки протянули тройную железную цепь с сигнальными колоколами, эту цепь закрепили на береговых каменных башнях с орудиями, таким образом турки полностью контролировали выход в море и могли утопить нарушителей перекрестным картечным огнем. Кроме того, преграду страховали тем, что у крепости всегда дежурили галеры, вооруженные пушками. Правда, и казаки были не лыком шиты и, бывало, ухитрялись прорваться через преграду в густой туман или под покровом ненастной ночи. Турецкую охрану изводили тем, что пускали по течению бревна, которые бились о цепи, турки открывали огонь, а когда бдительность охраны притуплялась, казачьи отряды одним броском проскальзывали под цепями. Но крепость хоть и не остановила полностью вылазки казаков, всё же могла блокировать их крупные отряды. В итоге зимой 1636 года казачий круг принял решение: «Идти на Азов и промысел над ним учинить!». Гонцы прошлись по казачьим поселениям, сообщив весть: «Готовиться к войне!» Для похода на Азов было собрано 4,5 тыс. донцов и 1 тыс. запорожцев. Захват Азова Для успеха операции замысел Азовского похода держали в тайне, но в это же время через Дон проезжал в Москву турецкий посол грек Фома Кантакузен. Приготовления казаков не прошли мимо его намётанного глаза, азовский паша был предупреждён об угрозе нападения, правда, и враг не ушёл от наказания – казаки его изловили и порубили на части. Когда казачье войско 21 апреля 1637 года выступило в поход, турки его уже ждали: на высоких стенах крепости у подготовленных пушек стояли команды пушкарей с зажженными фитилями. У турков не было ни малейшего сомнения, что конным отрядам казаков при 4-х фальконетах - малокалиберных пушках, которые стреляли фунтовыми ядрами, - никогда не взять мощной каменной крепости с первоклассными укреплениями, отличной и храброй пехотой, многочисленной артиллерией и изрядными запасами продовольствия, пороха, иного боеприпаса для обороны. Это была стандартная для врагов Руси недооценка ратного мастерства и смекалки наших воинов. После двухмесячной осады казаки подвели под стену «мину», взорвали её; ворвавшись в крепость, казаки, потеряв 1100 человек в этом бою, безжалостно истребили турецкий гарнизон и жителей, наживавшихся на работорговле. При этом они освободили 2 тыс. русских невольников. После штурма новые хозяева города начали новую мирную жизнь: вновь был освящён старый храм Иоанна Крестителя, заключён мир с ногайцами, налаживались торговые связи с городами Кафа, Керчь. Казаки объявили Азов вольным христианским городом. Подготовка обороны Понятно, что турки такого спустить не могли – Османская империя была тогда могучей империей в расцвете своей мощи. Правда, в тот период Османская империя из-за войны с Ираном (ирано-турецкая война 1623-1639 годов) не могла отправить войско, чтобы вернуть крепость. Поэтому послали своих вассалов – крымчаков, уже в январе 1638 года крымский хан явился под крепостные стены Азова с 14 тыс. всадников, но ничего не добившись, был вынужден ретироваться. Тогда он захотел решить вопрос миром - купить казаков, предложив им отступные 40 тыс. червонцев за оставление Азова. Казаки отказались. Понимая, что решающий бой неизбежен, казаки начали к нему всестороннюю подготовку, дипломатическую и военную: были отправлены послы в Москву, они просили государя всея Руси Михаила Федоровича (годы правления 1613-1645) принять вольный Азов под свою руку. Царь поступил хитро, понимая, что сил в открытую воевать с могучей Османской империей нет – Русь была разорена долгой Смутой и ещё восстановилась не полностью, кроме того, сложная ситуация складывалась на рубежах с Речью Посполитой, сообщил, что крепость он штурмовать не приказывал, и попенял казакам за их самовольство, но при этом Михаил все же не лишил донского казачества их обычных милостей. А турецкому послу сообщил, что «казаки люди вольные», воюют они на свой страх и риск, и если турецкий султан желает, то может сам их и утихомирить. Шли серьёзные военные приготовления, войсковой атаман Осип Петров, бывший сыном казака Калужского полка, ещё ребенком пережил русскую Смуту, видел самого атамана Болотникова, знал приемы его 3-месячной обороны Калуги и разгрома большой армии московского царя. Именно Осип Петров и разработал систему защиты Азова, поручив её техническое воплощение «прибылому казаку» и специалисту минного дела мадьяру Югану Асадову, который уже отличился при взятии казаками Азова. Казаки подняли валы и стены, установили на них 250 пушек, прокопали специальные подземные сооружения - минные ходы и «слухи», они были предназначены для обнаружения подкопов врага, были изготовлены туры и срубы для прикрытия будущих пробоин в стенах крепости, запасли продовольствие и боеприпасы. Постоянный гарнизон в первое время был небольшим – всего 1400 бойцов, но узнав о том, что турки идут, к крепости были стянуты дополнительные силы. Всего в гарнизоне, по разным оценкам, было от 5,5 тыс. до 8 тыс. казаков, в том числе и запорожцы, в гарнизоне было и 800 женщин. Это было примерно чётверть сил всего Войска Донского, остальные силы - примерно 15 тыс. бойцов - осели в низовых поселениях по Дону, чтобы не пускать турецкие силы вверх по реке, нападать на его тылы, по мере необходимость пополнять гарнизон В январе 1640 года персидский шах Сефи (Персия была враждебным османам государством) прислал в Азов своего посла Мараткана Мамедова, предлагая союзную помощь для войны с турками — 20 тыс. воинов. Но казаки отказались. Османская «Великая армия» Как говорится в выдающемся русском литературном памятнике XVII века, созданном одним из участников Азовского сидения около 1641 года, в «Повести об Азовском осадном сидении донских казаков»: «И собирался турецкий царь ровно четыре года, а на пятый прислал к нам под Азов четырех пашей своих с двумя полковниками да ближайшего слугу своего Ибреима-евнуха надсматривать за ними», чтобы следить, как его военачальники будут действовать под Азовом-крепостью. По данным этого исторического источника, турки собрали против казаков огромную рать, которой хватило бы, чтобы захватить целую страну: 300 тыс. воинов из регулярных частей, плюс 100 тыс. мужиков рабочей силы из покорённых земель Малой Азии, Молдавии, Валахии, Трансильвании. Ещё несколько десятков тысяч, для фортификационных работ, нагнали из окрестных земель. По данным современных источников, турецкая армия была несколько меньше – от 100 до 240 тыс., но всё равно её размеры впечатляют, настоящая армия вторжения. Всё против совсем небольшого гарнизона, численность которого уступала турецким силам, на каждого бойца казаков (включая женщин) приходилось 12-36 вражеских. Летом 1641 года к крепости подошла огромная турецкая армия под командованием силистрийского сераскера (главнокомандующего турецкими войсками) Дели Хусейн-паши, армию поддерживал турецкий флот из 45 галер и 150 других судов под командованием Пиали-паши. В состав армии входили: 20 тыс. янычар и 20 тыс. сипахов (элитная часть турецкой армии – тяжёлая кавалерия, своего рода дворяне Османской империи), по 40 тыс. всадников привели крымский и ногайский ханы, кавказские феодалы выставили 10 тыс. бойцов, 60 тыс. были набраны в покоренных турками землях – среди арабов, персов, курдов, греков, сербов, мадьяров, босняков (принявшие ислам сербы), молдаван, румын и т. д. Были и наёмники из европейцев, так, инженерный корпус турецкой армии из 6 тыс. мастеров осадного дела целиком состоял из них. Как говорит «Повесть об Азовском сидении»: «Да с теми пашами были многие немецкие люди, ведающие взятие городов и всякие военные хитрости по подкопам, приступам и снаряжению ядер огнем» и далее перечисляет их, в турецком войске были испанцы, греки, итальянцы, шведы, французы. Турки подготовили и осадную артиллерию: многие тысячи лошадей тащили почти 130 тяжелых осадных орудий с ядрами 1-2 пуда и около 675 пушек меньшего калибра, а также более 30 зажигательных мортир. Турки, чтобы казаки при вылазках (!) не увели орудия, орудия на позициях сковали цепями. Понятно, что турецкое командование не собиралось завершить дело только взятием Азова – это была армия вторжения, планировали не только уничтожить казаков в Азове, но и «совсем перевесть их на Дону». Хусейн-паша считал, что город, столкнувшись с настолько превосходящими силами, падет через несколько дней. После этого армия пойдёт на Дон, а затем на Русь. Отлично понимали это и казаки. В это время Азов стал точкой, где решался вопрос – быть ли большому вторжению на Русь. С самого начала турецкое командование и войско были приведены в смущение, они уже окружили город, когда несколько сотен запорожских казаков на своих чайках прорвались в крепость. Они пришли под своими стягами, в праздничной одежде, играла музыка, два атамана троекратно, по-русски, расцеловались. «Любо, любо!» гремело в крепости, турки только изумлялись. Эти люди пришли умереть со своими братьями, но исполнили данную клятву верности друг другу. Янычарский офицер. Рисунок Джентиле Беллини (конец XV в.) Оборона крепости Как сообщает «Повесть...»: «Обступили нас турецкие силы великие. Где была степь чистая, там стали люди многие, что леса темные. От той силы и от скока конского земля у нас под Азовом прогнулась и из Дона-реки вода выплеснулась, как в паводок»… Турецкая армия окружила крепость от реки Дон до Азовского моря в 8 линий на протяжении 40 верст, началась осада. Первый день шла демонстрация силы: вражеская конница угрожающе маневрировала перед стенами, проносились знамена, гремели барабаны, трубили трубы и т.д. Враг стремился сломить Волю казаков. Чтобы они сдались без боя. Только 24 июня 1641 года турецкая армия впервые продемонстрировала свою огневую мощь: «До небес стоял огонь и дым, все укрепления наши в городе потряслись, и солнце в тот день померкло и в кровь окрасилось!». Вечером полковник янычар потребовал сдачи крепости: казакам обещали свободный пропуск, при сопротивлении смерть и «муки лютые». Казаки на это отвечали смело: обозвали султана скудоумным – прислал огромное войско против бедных казаков, у которых и взять-то нечего, обещали убить следующего посланника, чтобы не говорил глупостей. Кроме того, пообещали после обороны забрать Иерусалим и Константинополь, «ибо прежде было там царство христианское». Послы турков вернулись ни с чем, армия стала готовиться к штурму, занимая исходные позиции. С рассветом 25 июня 1641 года начался артобстрел, в крепость полетели сотни ядер, но казаки не отвечали, берегли порох. Затем 30 тыс. солдат пошли на штурм: немецкие наёмники, янычары и другие. «Крича яростно, стали они башни и стены топорами рубить и ломами ломать, на стены лезть. Ножами мы с ними резались в тот приступ…». Задние ряды вели ружейный огонь, другие лезли по штурмовым лестницам, казаки начали стрелять в ответ: «лишь огонь да гром стоял, будто гроза страшная». Шёл страшный бой: врагов сбивали камнями, ломали лестницы, рубили саблями, кололи пиками. Значительные потери турецкая армия понесла от заранее подготовленных «мин», за стенами, там вырыли подземные галереи, набили их бочками с порохом, картечью, камнями, железяками. По сигналу их взрывали, противник нес большие потери в живой силе. Бой шёл целый день, в итоге турки отступили, потеряв до 10 тыс. человек только убитыми, особенно большие потери понёс отряд немецких наёмников, он был фактически уничтожен, погиб паша Кафы, шесть полковников янычар. Казаки даже совершили вылазку и захватили большое знамя султана. На следующий день турки предложили деньги, чтобы похоронить своих убитых, казаки отказались от денег - «Мертвечиной не торгуем!», но трупы забрать разрешили. Три дня турецкая армия хоронила своих убитых. Получив жесточайший урок, поняв, что с ходу Азов взять не выйдет, турецкое командование принимает решение начать долговременную осаду. Артиллерия обстреливала город, а в это время солдаты и рабочая сила днем и ночью копали рвы, готовили позиции. Под руководством немецких и итальянских инженеров 150-тысячная армия «черных мужиков» строила огромную земляную гору. К крепости ее подвели всего за 3 дня, затем подняли над крепостной стеной и насыпали все выше и выше. С помощью неё турки смогли обстреливать весь город, этого нельзя было допустить. В один из дней из Азова с криками «Ура!» и «С нами Бог!» вышло почти все силы казаков и обрушились на окапывающиеся турецкие войска и невооруженных рабочих. Захваченные врасплох турецкие военные подразделения и рабочие бросились бежать: «Побили мы их в тот час многие тысячи и взяли на вылазке у той горы шестнадцать знамен янычарских…», сообщает «Повесть об Азовском сидении». Но затем турки продолжили свои работы – на земляной вал втащили пушки и открыли огонь по крепости, но неожиданный страшный взрыв потряс округу; когда пыль и гарь осела, стало ясно – гора уничтожена. Казаки, пока турки строили гору, вырыли подкоп, заложили мину и уничтожили замысел врага. Были потеряны люди, орудия, взбешённые командиры турков приказали насыпать новую земляную башню. Сооружение было ещё более мощным. На нём установили новые батареи, гору охраняли значительные силы, чтобы казаки не смогли совершить новую вылазку. Огонь вели днём и ночью. Без остановок. Крушили укрепления, пушки, казаков. Кроме того, крепость бомбили с помощью мортир, ими командовали французы. Казаков спасало то, что они ещё до начала войны хорошо подготовились – построив «покои потайные просторные в земле». Весь гарнизон, кроме наблюдателей, скрывался в блиндажах, щелях, подземных галереях у крутого берега Дона. Но казаки не сидели сложа руки, они вырыли несколько десятков подземных ходов в сторону врага и ночью совершали вылазки, вырезая турецкие подразделения. Турецкое командование решило ответить той же монетой – немецкие инженеры получили указание рыть подкопы в город, но казаки, видимо, ожидали этого шага и как опытные шахматисты действовали на опережение. Все подкопы противника были взорваны, казаки победили в этой схватке европейскую инженерную мысль. Турки понесли значительные потери в живой силе. Атака морского каравана, бой с сипахами Турки тратили огромное количество пороха для круглосуточного обстрела, поэтому ждали морского каравана с боеприпасом. «Пластуны» (разведка казаков) засекли вражеский караван, и, когда стемнело, три сотни донских казаков, через заранее подготовленный подземный ход, прошли к берегу и подняли притопленные струги. Они незаметно подобрались к турецкой эскадре и атаковали её, одни дрались с экипажами, другие жгли суда противника. После первого же взрыва среди турков началась паника, суда снимались с якорей, стараясь уйти от опасного места, сталкивались, пожар распространялся. В итоге почти весь караван был уничтожен. Отряд донцев, возвращаясь назад, на берегу столкнулся с многотысячной армией противника. Они приняли неравный бой – откатываясь к реке, прорваться они не могли, дорогу закрыла турецкая армия. Гарнизон Азова также помочь не мог, даже все войско, выйдя, просто полёгло бы в бою. Но случилось настоящее чудо – «смелость и города берёт»; запорожцы потребовали пропустить их помочь гибнущим братьям. Старшины были вынуждены уступить: ворота открылись и отряд запорожских казаков рванулся в бой. Турецкие командиры не верили своим глазам: неверные сошли с сума, победа близка. Турецкие сипахи лавиной двинулись навстречу, но казаки провели уникальный манёвр – на ходу сбились в клин, пробили турецкий фронт и пробились к остаткам отряда своих братьев. Сипахи были элитой турецких войск, храбрыми и умелыми воинами, но и они не ожидали такого развития событий. Они смешались, и, пока перестраивали ряды, а паша слал подмогу, казаки смогли уйти под защиту стен Азова. Это был один из подвигов русских воинов, о которых можно было снимать фильмы, писать книги, но зачем будить ненужные этому миру воспоминания… Сипахи . Продолжение «сидения» Осада затягивалась, наступил дождливый и холодный сентябрь, турецкие ряды косили болезни. Началась проявляться нехватка боеприпасов и провианта, фуражные отряды, которые посылали в верховья Дона, уничтожались казаками, оставшимися вне крепости. «Великая армия» была деморализована безуспешными попытками овладеть Азовом и огромными потерями, начались раздоры – упрекали крымского хана, что тот не водит своё войско на приступы. Армия таяла не только от боевых потерь и болезней, появились дезертиры. Паша послал султану письмо, где предложил отложить военные действия до весны. Из столицы империи - Стамбула - пришел краткий, но грозный приказ: «Возьми Азов или отдай свою голову!». Вновь и вновь посылал Дели Хусейн-паша своих людей на приступ крепости – всего казаки отбили 24 больших приступа, множа и без того огромные потери, - но переломить ситуацию так и не смог. Вновь попытался решить дело миром: за город предложили выкуп и отдельную выплату каждому казаку, плюс свободный проход. Казаки отказались от откупа, отказались покинуть крепость, заявив буквально следующее, продолжая традиции русов Святослава: «Не нужно нам ваше собачье золото… Нам, молодцам, нужна слава по всему свету», говоря, что не страшны им турецкие паши и войска. «Сразу говорили мы вам, что будет вам о нас память на веки вечные. За морем скажите своему султану глупому, каково приступать к казаку русскому… На костях ваших сложим Азов лучше прежнего!» Пообещали после позорного разгрома турецкого войска брать с Османской империи дань в 6 раз больше, чем раньше. Они тут же подтвердили свои слова: «Почитаем мы уж себя за мертвой труп», простились с друг другом и сделали неожиданную для врага вылазку, в жестоком бою уничтожив несколько тысяч врагов. Турецкий главнокомандующий был вынужден сменить свою тактику, решив взять казаков измором. Штурм следовал за штурмом, казаки потеряли всю артиллерию, им не с кем было меняться – паша бросал в бой отряд за отрядом, которые сменяли друг друга. В живых осталось не более 3 тыс. казаков, которые были измучены беспрестанными боями, огнём врага, но не утратили свой боевой дух. Они даже умудрялись делать ночные вылазки, 4 раза уничтожив основные сооружения противника, захватывая порох, оружие. Гарнизон был готов погибнуть в бою (как тут не вспомнить слова великого князя русов Святослава «Да не посрамим земли Русская, поляжем костьми тут - мертвые бо срама не имут»), когда атаман Осип Петров предложил ударить по лагерю турецкой армии и биться до последнего: «умереть не в ямах, а славно, в бою». Ночью 26 сентября (6 октября, после 93 дней осады) казаки помолились, простились перед смертью, обнялись и молча пошли на последний, смертельный бой. Но бой не состоялся… турецкая армия фактически бежала, бросив лагерь. Казаки бросились в погоню и захватили более 2 тыс. пленных, перебив ещё больше. Итоги Азовского сидения По данным казаков, они уничтожили под стенами Азова примерно 96 тыс. врагов, о том же сообщил и московский посол в Стамбуле: «Из 150000 активного войска осталось 50000, остальных казаки побили». Кафинский паша Юсуф погиб, раненый хан Крымской орды Бегадир-Гирей умер в пути, главнокомандующий Хусейн Дели-паша и адмирал Пияла-паша были лишены своих чинов. Это было полное поражение «Великой армии», которая обладала мощью, с помощью которой можно было захватить какую-нибудь европейскую страну. Причём армаду остановила и обратила в бегство не равная по силе армия, а отряд донских и запорожских казаков, доказавший, что Бог не в силе, а в Правде. Они не посрамили честь Русского воинства, сравнявшись в величии с пращурами, русами Великого Святослава, бившими несметные полчища хазар и ромеев. Донцы написали тогда в Москву, что в том сражении нет среди казаков того, кто не был бы ранен и пролил свою кровь во имя Божие. «Всем войском просим мы государя-царя всея Руси принять из рук наших Азов-город. Тем защитит он всю свою украйну (так тогда называли окраины государства, пограничные земли – автор), не будет угроз от татар, как сядут наши в Азове. А коли государь не примет Азова-города, то, заплакав, оставим его!». В Москве радовалась победе «лихих воровских» казаков, которые всё же свои. Казакам дали щедрое жалованье, похвалили, но взять Азов отказались. С точки зрения стратегии, с одной стороны, взять город было выгодно – начать выходить в южные моря, развивать торговлю, укрепить южный рубеж, но, с другой стороны, опять бы в итоге пришлось воевать, а на западных границах назревали грозные события (одним из их итогов будет славная Переяславская Рада), турецкий султан угрожал уничтожить всех православных христиан в своих владениях. Решение царя подтвердил и созванный в январе 1642 года Земской Собор. Казакам повелели оставить Азов, что они и сделали: летом 1642 года они оставили Азов, разрушив остатки укреплений. Но город всё же стал русским, спустя чуть более полстолетия, в 1696 году город Азов был взят русскими войсками Петра Первого навсегда, и очень символично, что первыми в крепость вошли донские казаки. Азовское сидение по праву считается одной из самых ярких страниц истории казачества и Русской истории, образцом беспримерной доблести русских воинов, которые победили врага не числом, а умением… Памятник казакам, погибшим в Азове. Источники: Венков А. В. Азовское сидение. М., 2009. Краснов П. Н. История войска Донского. Картины былого Тихого Дона. М., 2007. Шамбаров В. Е. Казачество: История вольной Руси. М., 2007. http://www.vostlit.info/Texts/rus7/Azov/frametext.htm http://www.bratishka.ru/archiv/2011/2/2011_2_18.php Автор Самсонов Александр http://topwar.ru

Первым значительным произведением Свифта была "Сказка бочки". Русскому читателю это название ничего не говорит, но оно восходит еще к Томасу Мору, который пустил это выражение в оборот – оно означает бессмысленную болтовню. Когда в 1710 году Свифт прибыл в Лондон, проигравшие парламентские выборы виги стремились заполучить в свои ряды его перо. Лорд Галифакс пригласил Свифта на званый обед в свой загородный дом в Хемптон-Корте. За столом Галифакс провозглашает тост за возрождение и победу вигов. Свифт не притрагивается к своему бокалу. Галифакс удивлен: "Вы не поддерживаете этот тост, доктор Свифт?" Свифт любезно отвечает: "Я поддержал бы этот тост, если бы Вы сказали: за покаяние и исправление вигов! Вы ведь знаете, лорд Галифакс, что вы единственный виг в Англии, которого я уважаю". Свифт не занимал никакой официальной должности, но его перо пользовалось такой популярностью, что многие влиятельные люди и вельможи заискивали перед ним. Он жил очень скромно и решительно отказывался от материальной помощи со стороны своих друзей и политических единомышленников, вплоть до разрыва отношений, хотя постоянно нуждался в дополнительных средствах. Тем не менее, Свифт по свидетельству одного желчного современника установил в своем доме следующий порядок: "Было отдано распоряжение, чтобы все являвшиеся на прием для подачи прошений передавали их, опускаясь на колено; он же сидел, окруженный величественным беспорядком. Вокруг него валялись разбросанные, по прихоти Патрика [камердинер Свифта], предметы одежды, ночные сорочки, колпаки и полотенца, полусгоревшие свечи торчали в бутылках, табак плавал в тарелке с жидкой кашей, пол и стулья были усеяны черновиками баллад, распевавшихся на улицах, отрывками речей, которые должны быть произнесены с высоты трона. И если входил в комнату лорд, то хозяин, установивший свои правила поведения, чтобы показать, что он отличен от других и больше других, - хозяин обращается к лорду небрежно:"Если желаете сесть, можете снять с того стула эти проклятые четки и усесться", - но если появляется простой смертный, то, идя ему навстречу, он очищает сам место на стуле, посылая Патрика ко всем чертям". Свифт писал Поупу: "Я всегда ненавидел все нации, профессии и человеческие объединения и любил человека. Например, я ненавижу племя юристов, но люблю советника такого-то и судью такого-то; также и в отношении врачей... Но главным образом я ненавижу и презираю это животное, именуемое человеком, хотя сердечно люблю Джона, Питера, Томаса и т.д." В последние годы жизни Свифта его любимым тостом и поговоркой была французская фраза: "Vive la bagatelle!" ("Да здравствуют пустяки!") Он всегда произносил ее по-французски, так она звучала лучше. Афоризмы Свифта: "Развлечение – это счастье тех, кто не умеет думать". "Я не встретил ни одного человека, который не умел бы терпеливо, как истый христианин, выносить несчастья ближнего своего". "Сердиться – это означает мстить самому себе за ошибки других". "У нас совершенно достаточно религии, чтобы заставить друг друга ненавидеть, но так мало ее, чтобы побудить друг друга любить". "Как можно полагать, что человечество послушается совета, если оно даже не в состоянии внять предостережению!" "Человек, однажды солгавший, не понимает, какую обузу он на себя взял: ведь ему придется еще солгать двадцать раз, чтобы поддержать эту первую ложь".

Английский король Эдуард II (1284-1327, король с 1307) гораздо чаще появляется на страницах книг и в различных фильмах, чем его более выдающиеся родственники: отец (Эдуард I) и сын (Эдуард III). Я не буду подробно описывать ни деяния самого короля Эдуарда II, ни его фаворитов, ни жизнь королевы; мне лишь хочется проследить последнюю часть пути, приведшего Эдуарда II к краху, и первый процесс (или процедуру) “законного” низложения короля в Англии. Это ведь был беспрецедентный случай. Король Эдуард II был женат на Изабелле Французской (1295-1358), прозванной позднее “Французской Волчицей”, и имел от неё четырёх детей: два мальчика и две девочки. Да и внешность у Эдуарда II была вполне королевская, он был настоящим Плантагенетом: красивый, рослый, сильный. Казалось бы, всё нормально? Ан, нет! Не был он великим и удачливым полководцем, так как потерял Шотландию, значительную часть Аквитании и Ирландии; впрочем, это ему могли бы и простить его подданные. Бывают же такие невезучие короли... Все несчастья этого короля произошли из-за его нетрадиционной сексуальной ориентации и превосходившей все разумные пределы страсти к своим фаворитам. Ещё при жизни Эдуарда II возникло стойкое убеждение, что он был пассивным партнёром. Первым фаворитом Эдуарда II был Пирс Гавестон (1284-1312), который с детства воспитывался вместе с королём. Эдуард I (1239-1307, король с 1272) заметил противоестественное увлечение и изгнал Гавестона, которого сразу же вернул Эдуард II. Король засыпал своего любимца драгоценными подарками и различными пожалованиями, вплоть до верховной власти, а Гавестон кичился своим положением, вызывая раздражение большинства баронов. В истории Англии под словом “бароны” чаще всего подразумевают не носителей этого титула, а самых знатных аристократов страны. Борьба с Гавестоном и за Гавестона продолжалась до 1312 года, когда Эймер де Валенс (1270-1324), 2-й граф Пембрук, пленил Гавестона, а перехвативший его Гай Бошэм (1271-1315), 10-й граф Уорик, велел казнить фаворита. Эдуард II похоронил Гавестона со всеми почестями и вроде бы успокоился, тем более что его власть была ограничена баронами. Семейные отношения королевской четы с этого времени внешне стали вполне благополучными: королева родила мужу четырёх детей, - и так продолжалось несколько лет. Но фавориты у короля всё-таки появлялись, правда, король их особенно не возносил. В 1318 году Эдуард II под давлением подтвердил ордонансы, ограничивавшие его власть, утвердил совет во главе с графом Пембруком и подтвердил своё стремление во всех делах подчиняться решениям этого совета. В состав совета вошёл и Хью ле Деспенсер-старший (1261-1326), который был сторонником короля ещё во время конфликта из-за Гавестона; он и на этот раз был противником ограничения королевской власти. Хью ле Деспенсер-младший (1285-1326) ещё в 1312 году находился в оппозиции к королю, однако вскоре перешёл на его сторону и уже в 1314 году был пожалован титулами барон Гламорган и барон Деспенсер, а в 1318 году стал канцлером королевства. С этого времени и до самой гибели Деспенсеры были самыми могущественными людьми в Англии. Когда Деспенсер-младший стал фаворитом Эдуарда II, точно неизвестно; вероятно, это произошло в 1314 году, но тогда он стал лишь одним из фаворитов короля, и только в 1318 году, после изгнания барона Роджера д’Амори (1284-1322), он стал единственным и всемогущим фаворитом короля. Деспенсеры оказались довольно успешными администраторами и даже сумели увеличить доходы короля, но своей алчностью и жестокостью они восстановили против себя почти всё королевство. Деспенсер-младший к тому же начал жестоко притеснять королеву Изабеллу, отбирая её владения, сокровища; он даже резко уменьшил средства на содержание королевы. Во время борьбы с баронами Деспенсеры в союзе с королём одержали победу и жестоко расправились со своими врагами, казнив их вождя Томаса Ланкастера (1277-1322). В этой борьбе погиб и Роджер д’Амори, который примкнул к врагам Деспенсеров после своего изгнания из дворца. После победы Деспенсеры возомнили, что королевство является их собственностью, и произвол фаворита с папенькой стал неограниченным. Отношение Эдуарда II к Изабелле за это время перешло от прохладного к ненависти, с подачи Деспенсера-младшего, разумеется. В одной из хроник даже сообщается, что "король носит нож в рукаве, чтобы убить королеву, и говорят, что если бы у него не было никакого оружия, он загрыз бы её собственными зубами". К тому же Деспенсер-младший уволил всех придворных дам королевы и приставил к ней свою жену, Элинор де Клер (1292-1337). Спасло Изабеллу то обстоятельство, что она была сестрой трёх французских королей, сыновей Филиппа IV Красивого (1268-1314, король с 1285). Нет, не сам факт её королевской крови, а необходимость Эдуарда II обратиться к её услугам. Дело в том, что король Англии, будучи ещё и герцогом Аквитанским, должен был приносить ленную присягу за свои континентальные владения королю Франции. До времени Эдуарду II удавалось уклоняться от этой неприятной процедуры, так как Людовик X (1289-1316, король с 1314) царствовал недолго, а от поездки на континент при Филиппе V Длинном (1291-1322, король с 1316) английский король отговаривался, ссылаясь на войну с Шотландией и на борьбу с непокорными баронами. Однако с Карлом IV (1294-1328, король с 1322) этот номер не прошёл. Французский король в довольно ультимативном тоне потребовал от Эдуарда II принесения ленной присяги за Аквитанию. Так как Эдуард II не выполнил этого условия, то Карл IV объявил все континентальные владения Эдуарда II конфискованными, и французским войскам в 1324 году удалось захватить большую часть Аквитании за исключением приморских областей. Вот тут-то Эдуарду II и понадобилась Изабелла, и по предложению папского нунция он отправил её во Францию, чтобы она договорилась со своим братом о возвращении конфискованных Карлом IV земель. Как выяснится несколько позже, это была одна из роковых ошибок Эдуарда II. Ведь Изабелла к этому времени была разлучена со своими детьми, которые были переданы под опеку родственникам Деспенсеров. Изабелла во Франции не сумела добиться возвращения английских владений: Карл IV согласился лишь на перемирие до середины 1325 года и выставил условие – если до этого срока Эдуард II или его наследник не прибудут для принесения ленной присяги, то английский король потеряет права на все континентальные владения, так как они будут конфискованы королём Франции. Эдуард II не решался покинуть страну, вполне резонно опасаясь за жизнь и безопасность Деспенсера-младшего. По этим же причинам он не мог и взять его с собой во Францию – ведь обидчиков сестры французского короля там ждала бы очень “тёплая” встреча. Поэтому в конце августа во Францию прибыла делегация от короля, возглавляемая Джоном Стратфордом (1291-1348), епископом Винчестерским, и бароном Джоном Кромвелем (?-1335); король же не приехал по причине “болезни”. Однако подобный состав делегации не мог решить проблему с ленными владениями, и вскоре Стратфорд с подачи Изабеллы посоветовал Эдуарду II прислать наследника для принесения ленной присяги Карлу IV. Тогда, мол, права на континентальные владения будут принадлежать наследному принцу, а король Эдуард II избавится от неприятной и унизительной церемонии. Эдуард II клюнул на эту наживку, 10 сентября сделал сына герцогом Аквитанским и отправил принца Эдуарда (1312-1377, король с 1327) во Францию, где тот и принёс, наконец, давно ожидаемую присягу Карлу IV. Перед отъездом принц Эдуард пообещал отцу, что не вступит в брак без разрешения короля; Эдуард II в то время обдумывал планы брачных союзов с Арагоном. Вроде бы, после оммажа Карлу IV миссия королевы и наследника была закончена, и они могли бы вернуться в Англию, но явно не торопились делать этого. Изабелла была счастлива, что вырвала наследника из-под опеки Деспенсеров, и начала в Париже собирать врагов Эдуарда II, готовых присоединиться к ней. Наиболее значительными фигурами в окружении Изабеллы стали Жан Бретонский (1266-1334, граф Ричмонд), Эдмунд Вудсток (1301-1330, граф Кентский), родной брат Эдуарда II, барон Генри Бомонт (1285-1340) и Джон Малтреверс (1290-1365). Граф Кент осенью 1325 года хлопотал о заключении брака с Маргарет Уэйк (1299-1349), дочерью барона Джона Уэйка (1265-1300), которая к тому же была двоюродной сестрой Роджера Мортимера. Не мог бросить Изабеллу и епископ Уильям Эйрмин, которого посвятили в сан епископа Норича во Франции вопреки кандидатуре, выставленной на это место Деспенсерами. По-разному повели себя и официальные посланники короля Эдуарда II. Джон Кромвель, несмотря на многочисленные приказы и увещевания короля, отказался возвращаться в Англию и открыто примкнул к Изабелле. Епископ Стратфорд хоть и вернулся в Англию, но втайне симпатизировал врагам Деспенсеров и короля, впрочем, не вступая с ними в открытую конфронтацию. Задержаться во Франции Изабелле помогло и то обстоятельство, что Карл IV вернул Эдуарду не все континентальные владения, а удержал графство Аженуа в качестве компенсации за военные расходы по подчинению Гаскони. Правда, он начал вывод французских войск из Гаскони сразу же после оммажа принца Эдуарда. Королева Изабелла объясняла мужу, что она пытается убедить Карла IV изменить своё решение. Тем временем Эдуард II спохватился, что наследник престола фактически находится во Франции на положении заложника. Он послал во Францию Уолтера Степлдона (1261-1326), епископа Экзетерского и казначея Англии, который должен был вернуть королеву с сыном в Англию, но миссия последнего провалилась. Изабелла за себя и за наследника отказалась возвращаться в Англию до тех пор, пока король не прогонит Деспенсеров. Карл IV на обращение Степлдона ответил, что Изабелла приехала во Францию по доброй воле, а он не может прогнать свою сестру. С этого момента Эдуард II прекратил финансирование Изабеллы и наследника; однако Карл IV взял на себя все расходы по их содержанию, а Степлдон поспешил тайком покинуть не слишком гостеприимную Францию и вернулся в Лондон 31 октября. Интересно, что Степлдон, хоть и был ярым сторонником короля и Деспенсеров, никогда не обвинял Изабеллу в том, что та участвовала в заговоре против Эдуарда II.

Мартин Афонсу ди Соуза О правлении в Индии Мартина Афонсу ди Соуза существуют самые противоречивые отзывы. Одни исследователи считают его едва ли не самым плохим губернатором португальской колонии за всё время его существования, самым алчным и жестоким; другие же стараются не делать столь категорических оценок. Попытаемся непредвзято взглянуть на его деятельность. Ди Соуза был весьма опытным мореплавателем, воином и администратором, который к описываемому времени уже успел побывать губернатором Бразилии, а также имел большой опыт службы в Индии. Так что он не был новичком, и, вероятно, у него имелись какие-то основания для такого жёсткого отношения к своему предшественнику. Возможно, это были наговоры, кто знает... Самым распространённым обвинением против губернатора ди Соузы являются слухи о его ненасытной жадности, но многие ли правители Португальской Индии были также бескорыстны, как Эштеван да Гама? Да, ди Соуза пытался как-то регулировать местное законодательство и налоговые правила, но все его попытки были разрушены упорным и молчаливым сопротивлением чиновников колониальной администрации. Серьёзно упрекают ди Соузу за атаку на город Бхаткал, принадлежавший союзному государству Виджаянагар, но португальцы явились туда, якобы преследуя пиратов. Пока руководители экспедиции вели переговоры с местными властями, португальские солдаты разбрелись по городу, и один человек погиб во время стычки с хозяином какой-то лавочки. В городе начались ожесточённые столкновения португальцев с местными жителями, вскоре перешедшие в обыкновенный грабёж. Добычи оказалось не слишком много, и португальцы начали ссориться между собой при разделе “трофеев”, а губернатор ди Соуза, к сожалению, не сумел навести порядок среди своих подчинённых. Воспользовавшись раздорами среди португальцев, горожане атаковали их и обратили в позорное бегство. В панике португальцы начали эвакуацию своих сил и потеряли во время отступления довольно много людей. Так что атака на чужой территории окончилась для ди Соузы полной неудачей. Иначе складывались у него отношения с Ормузом, на который ещё Нуно да Кунья в 1529 году наложил непомерно высокую дань. Правитель Ормуза ни разу не смог полностью выплатить требуемые суммы, так что за 13 лет у него скопились огромные недоимки. Ди Соуза призвал правителя Ормуза в Гоа и потребовал от него отчёта о причинах такой большой задолженности. Правитель Ормуза с цифрами в руках пытался доказать, что большая часть доходов Ормуза расхищается капитаном португальской крепости в согласии с министрами самого правителя. Тогда ди Соуза отправил инспектора в Ормуз для проверки информации, полученной от правителя. В Ормузе прибывший посланник губернатора получил приличную мзду от заинтересованных лиц и доложил своему начальнику, что все обвинения правителя Ормуза против капитана португальской крепости не подтвердились. Впрочем, ди Соуза, как опытный человек, мог бы и сам догадаться о подобном докладе. Оргвыводы последовали немедленно: все источники налоговых поступлений в Ормузе, включая таможню, были поставлены под жёсткий контроль португальцев, которые стали забирать себе львиную долю всех поступлений. Обиженный правитель Ормуза пытался пожаловаться самому королю Португалии, и даже получил ответ, но не по существу своих жалоб. От огорчения правитель Ормуза вскоре (это был 1543 год) умер, хотя ходили слухи, что его отравили. К числу странных деяний губернатора ди Соуза следует отнести неудавшуюся попытку экспедиции на город Канчипурам, что находится примерно в 65 км к западу от Мадраса. Этот город был также известен как Канчи и Золотой город; он считался одним из самых святых мест в Индии, и в нём находилось огромное количество богатых храмов; ярмарку в этом городе ежегодно посещало более миллиона человек. Ди Соуза узнал о богатствах Канчипурама ещё во время своего предыдущего пребывания в Индии, и теперь решил, что неплохо бы прибрать богатства индуистских храмов к рукам христиан. Так как Канчипурам находился во владениях союзного государства Виджаянагар, подготовка к экспедиции велась в строгой тайне. Кроме того, португальцы опасались всенародного возмущения из-за осквернения индуистских святынь. Португальский флот отплыл примерно в конце августа, то есть ещё в сезон дождей, и из-за плохой погоды сильно растянулся. Когда португальский флот собрался и обогнул мыс Коморин, то выяснилось, что сохранить цель экспедиции в тайне не удалось. Оказалось, что фактический правитель Виджаянагара Рамарая (1484-1565) собрал большой флот, и его разведывательные корабли сопровождали португальцев на безопасном расстоянии. А на побережье Рамарая собрал столь внушительную армию, прикрывавшую все пути к Канчипураму, что ди Соуза даже не рискнул высаживать своих солдат на берег и бесславно вернулся домой. На обратном пути ди Соуза уже на Коромандельском берегу напал на один из индуистских храмов, но никаких особых богатств там не нашёл. Не получив ожидаемых доходов от храмов, Афонсу ди Соуза решил подзаработать на распрях в соседнем султанате Биджапур, где тогда правил Ибрагим Адил-шах I (?-1558, султан с 1534). Особой популярностью Ибрагим Адил-шах не пользовался, да к тому же ему приходилось опасаться притязаний на власть родного дядюшки Мир-Али, которого поддерживал в своих интересах правитель Белгаума Асад-хан. Владения Асад-хана начинались как раз напротив Гоа, и он предпочитал дружить с португальцами, а чтобы укрепить своё положение, он предложил ди Соузе поддержать притязания на трон Биджапура этого самого Мир-Али. Ди Соуза сразу же понял, что на распрях в соседнем султанате можно неплохо заработать, и пригласил Мир-Али в Гоа. Когда Адил-шах узнал о прибытии Мир-Али в Гоа, он сразу понял, кто стоит за этим. Собрав армию, Адил-шах отправился на захват Белгаума, но одновременно он отправил доверенное лицо к губернатору Гоа, который от имени своего султана предложил португальцам мир и дружбу. Асад-хан забеспокоился и предпринял ответные меры. Все свои огромные сокровища он переправил для надёжного хранения в Каннанур, поручив эту операцию некоему Шамс-уд-дину. Португальцам же Асад-хан предложил за поддержку Мир-Али, говорят, чуть ли не два миллиона золотых (!) монет. Адил-шах активно включился в этот торг и предложил передать португальцам округа Сальсетте и Бардес, не смущаясь тем обстоятельством, что они находились во владениях Асад-хана. Ведь Асад-хан уже ранее передавал эти территории португальцам, но что-то там не заладилось. Асад-хан в свою очередь передал португальцам, что эти округа не будут очень уж ценным приобретением. Губернатор не дал себя обмануть, так как с приобретением указанных округов территория Гоа очень красиво округлялась. Афонсу ди Соуза во время этих торгов получал весьма приличные суммы от обеих враждующих сторон и никак не мог решиться, на чью сторону ему встать. Своим советникам он вполне справедливо не доверял, так как каждый из них поддерживал ту сторону, от которой получал деньги, а окончательное решение надо было принимать. Пока ди Соуза тянул с принятием решения и молился, Асад-хан умер, от старости, а войска Адил-шаха захватили Белгаум, но сокровищ покойного правителя там уже не было. Большую часть доверенных ему денег Шамс-уд-дин успел переправить в Каннанур, но с последней партией ценного груза вышла осечка, так как морской путь в Каннанур был надёжно заблокирован португальцами, а по суше с большим грузом Шамс-уд-дин не смог бы добраться до цели. С помощью интриг и уговоров удалось заманить Шамс-уд-дина в Гоа, но наличных денег у того оказалось значительно меньше, чем ожидал ди Соуза. Зато сам Шамс-уд-дин оказался в руках португальцев, и ди Соуза угрозами и лестью стал требовать у пленника, чтобы тот выдал ему большую часть сокровищ своего хозяина. Речь шла об очень больших суммах, и Шамс-уд-дин подписал соглашение о передаче королю Португалии Жоао III (1502-1557, король с 1521) трёхсот тысяч золотых монет; правда, в зачёт этого обязательства пошли и деньги, которые были при Шамс-уд-дине в момент его приезда в Гоа. Для получения остальных денег (не будем здесь употреблять вульгарного слова “выкуп”) ди Соуза весной 1544 года отправился вместе с Шамс-уд-дином на кораблях в Каннанур, где “богатенький Буратино” смог выполнить свои долговые обязательства. Злые языки стали поговаривать, что в Каннануре ди Соуза получил наличными 600.000 золотых монет, и разницу прикарманил. Вмешался в эту историю и Адил-шах, обиженный тем, что ди Соуза не выполнил всех своих обязательств после подписания мирного договора. Ведь правитель Биджапура передал португальцам Сальсетте и Бардес (плюс приличную сумму денежек), но потребовал, чтобы Мир-Али был выслан куда подальше, например, в Малакку, однако ди Соуза предпочёл оставить Мир-Али в Гоа в качестве почётного пленника. Так, на всякий случай. Адил-шах попросил о встрече с ди Соузой, на которой преподнёс губернатору два подноса с листьями бетеля: один поднос был доверху завален листьями, а на другом сиротливо лежали три листика. Адил-шах пояснил, что полный поднос показывает уровень богатств, оказавшихся в распоряжении Шамс-уд-дина, а на пустом лежит то, что удалось получить ди Соузе. Афонсу ди Соуза, довольный сделкой, ответил Адил-шаху, что у него не было никаких оснований не доверять Шамс-уд-дину, который торжественно поклялся, что имеет всего 350.000 золотых. Доносы о присвоении губернатором денег Асад-хана сразу же полетели в Лиссабон, но король, наконец-то получивший из колоний кругленькую сумму в свой карман, закрыл глаза на эту проделку губернатора Индии. Он, конечно, посетовал на неуместную умеренность ди Соузы: "Всё же, мне кажется, что можно было бы больше взять с этого мавра, поскольку я слышал, что он и сейчас владеет очень большой суммой денег". Очевидно, и до Жоао III дошли жалобы Адил-шаха. Всё-таки демонстрация Адил-шаха произвела некоторое впечатление на губернатора, и он попытался снова захватить самого Шамс-уд-дина или одного из его близких. Однако Шамс-уд-дин надёжно укрылся в Каннануре и не собирался покидать этот город, а попытки захвата ценных заложников привели лишь к обострению отношений с султаном Каннанура.

Возвращение в Амстердам. Издание “Метаморфозов” Мария Сибилла оказалась едва ли не первым человеком, который зарисовал разнообразных птиц Суринама. Эти рисунки позднее приобрёл Ханс Слоун (1660-1753), чьё собрание книг и редкостей легло в основу Британского музея. К этим рисункам Марии Сибиллы у современных учёных возникает множество вопросов, так как из полутора десятков изображённых птиц идентификации поддаются только пять, да и на этих рисунках есть ряд неточностей. Многие птицы изображены вместе с различными змеями, которых они держат в клювах или обвиты ими. Точной идентификации поддаются изображения белой цапли, алого ибиса, жаканы, американской ржанки и тукана токо, который держит в клюве какую-то зелёную птицу с синей головой. Позднее Британский музей приобрёл рисунки с изображением малой белой цапли и голубой танагры, рядом с которой сидит обезьянка, грызущая змею. Много времени уходило у Марии Сибиллы на собирание насекомых и других животных для отправки в Европу для их последующей продажи различным коллекционерам. Особую ценность для коллекционеров представляли огромные жуки и бабочки, которых в Европе не было. Разумеется, точно описания всех подобных посылок не было, но мы можем судить об их содержимом по описанию коллекции самой Марии Сибиллы. А в её коллекцию попали, например, гигантская златка, дровосек-титан, жук-геркулес, длинноногий арлекин и даже жук-голиаф. Правда, современные исследователи утверждают, что голиафы водятся только в Африке, но у Мериан он был. Даже вроде бы обычные тараканы в Суринаме достигали длины 10-12 см. Много в собрании Мериан и крупных, очень красивых, бабочек: бабочки-кавалеры или парусники, морфиды с размахом крыльев до 15-18 см, каллитеры, калиго с размахом крыльев до 16 см. Была в собрании Марии Сибиллы и бразильская совка агриппина, которая считается самой большой бабочкой в мире, а размах крыльев самых крупных особей достигает 30 см. Также отправляла Мериан в Европу заспиртованных земноводных, змей и ящериц. Работала Мария Сибилла в Суринаме очень тщательно и сумела описать почти всех представителей местной фауны, а её наблюдения над некоторыми видами насекомых и стадиями их развития ещё многие годы оставались уникальными. Пройдёт ещё пара веков, пока учёные и путешественники смогут хоть как-то дополнить наблюдения госпожи Мериан. В Суринаме Мария Сибилла и Доротея Мария провели два года. Мериан и хотела бы ещё задержаться в Суринаме для проведения более тщательных наблюдений и исследований, но здоровье уже не позволило ей оставаться в жарком климате. В своём дневнике при отъезде она записала: "Сей климат был настолько жаркий, что никак не соответствовал моему темпераменту". В июне 1701 года Мериан погрузила свою добычу и записи на корабль и вместе с дочерью отплыла в Голландию, куда они и прибыли 23 сентября. Прибытие корабля с Марией Сибиллой Мериан в Амстердам прошло сравнительно незаметно и вызвало интерес лишь у небольшого круга заинтересованных лиц и у властей города. Вскоре в главном зале Амстердамской ратуши (ныне это Королевский дворец) были выставлены многочисленные рисунки Марии Сибиллы и значительная часть её естественно-научной коллекции, привезённой из Суринама. Само здание ратуши было празднично украшено флагами. Ещё никогда в Голландии, да что там в Голландии – во всей Европе, - не видели такой богатой коллекции предметов и изображений экзотической фауны и флоры. Публика была в восторге и изумлении, и слава о такой талантливой художнице и натуралисте широко распространилась по всему континенту, сразу же сделав Марию Сибиллу мировой знаменитостью. Поэты воспевали в стихах её подвиг, и все соглашались с тем, что поведение Марии Сибиллы во время этой экспедиции было просто героическим. Ведь в отличие от большинства путешественников, она не ограничилась сбором образцов у индейцев и негров, а сама отправлялась в болота и джунгли Суринама за редкими насекомыми, растениями и животными, и наблюдала метаморфоз экзотических насекомых в реальных условиях. Немного позднее академик Рене Антуан Реомюр (1683-1757, академик с 1708) с восхищением написал: "Госпожу Мериан призвала в Суринам поистине героическая любовь к насекомым. Это было целое событие – женщина пересекла моря, чтобы рисовать американских насекомых, после того как она изобразила большое число европейских. Вернулась она оттуда с таблицами, запечатлевшими внушительное количество великолепных видов бабочек и гусениц, которые были превосходно гравированы". Но это будет позже, а 1701 год завершился двумя довольно удачными для семьи событиями. Сначала Доротея Мария вышла замуж за хирурга Хендрикса из Гейдельберга, а в декабре из Нюрнберга пришло сообщение о смерти бывшего мужа нашей героини. После смерти господина Графа Марию Сибиллу уже с полным основанием стали называть юффрау (juffrouw) Мериан. В Голландии так обычно называли и молодых девушек, и незамужних женщин, что довольно скоро привело к забавным недоразумениям. Когда знаменитый аббат Прево (Антуан Франсуа Прево, 1697-1763) составлял свою “Всемирную историю путешествий”, значительную часть одного из томов этого издания он посвятил пересказу книги Мериан о насекомых Суринама. (Рассказ об издании “Метаморфоз насекомых Суринама” будет приведён дальше.) Пересказ этого труда аббат Прево начал так: "Для значительной части этого раздела взята небольшая выдержка из “Собрания суринамских насекомых”, изображённых с необыкновенным изяществом одной молодой немкой, которая специально в 1699 году предприняла путешествие в эту голландскую колонию, и изданных в семидесяти двух таблицах. Экземпляры его можно найти теперь только в кабинетах редкостей". Называя госпожу Мериан “молодой немкой”, аббат Прево и представить себе не мог, что подобное самостоятельное путешествие в Южную Америку может предпринять довольно пожилая по меркам того времени женщина. Да и на гравюре Мария Сибилла была изображена художником в виде молодой женщины. Вот и начал Прево пересказ комментариев Мериан к своим гравюрам следующим пассажем: "Пересказывая здесь все примечания девицы [sic!] Мериан, зашли бы мы в протяжные и скучные подробности. Итак, остановимся на растениях и превращениях чрезвычайных из одного тела в другое". “Всемирная история путешествий” получила довольно широкую известность в Европе, и с лёгкой руки аббата Прево Марию Сибиллу долгое время именовали “девицей”. Вернёмся к началу 1702 года. Мария Сибилла нашла себе постоянное жилище в Амстердаме, а друзья и знакомые легко убедили её в необходимости издания книги о суринамских насекомых. Но для издания своей книги нужны были довольно значительные средства, а меценатов почему-то не нашлось. Да и просто на жизнь нужны были денежки. Что-то удалось заработать на продаже образцов бабочек и насекомых для коллекционеров, привезённых из Суринама, но о продаже основной части своего собрания Мария Сибилла и не думала. Вот и пришлось Марии Сибилле иллюстрировать книги других авторов. Вначале она создала ряд иллюстраций к труду знаменитого натуралиста Георга Эберхарда Румфа (1628-1702) “Амбоинский кабинет редкостей”. [Амбоина – это один из островов в Моллукском архипелаге.] К концу жизни Румф ослеп и не успел закончить свой труд, а часть материалов и вовсе сгорела, так что издатели заказали госпоже Мериан недостающие рисунки. Для этого издания Мария Сибилла сделала довольное большое количество иллюстраций с изображениями крабов, креветок, омаров, улиток, морских звёзд, различных раковин, минералов, украшений и других предметов из собрания Румфа. Это издание имело значительный успех, в том числе и благодаря иллюстрациям госпожи Мериан. В это же время натуралист Каспар Коммелин (1667-1731) работал над изданием двухтомного труда своего дяди, Яна Коммелина (1629-1692), под названием “История редких растений Амстердамского медицинского сада”. Для этого издания Мария Сибилла раскрасила 224 гравюры. Только после окончания этих трудов Мария Сибилла приступила к работе над своей книгой, предварительно ознакомившись с рядом современных трудов о природе Америки. Для издания новой книги, да ещё и на свои средства, Марии Сибилле пришлось изрядно потрудиться. Часть рисунков Мария Сибилла сделала ещё в Суринаме, а часть – в Амстердаме; в Амстердаме же Мария Сибилла провела много часов, рассматривая насекомых под микроскопом, и результаты своих наблюдений она изложила в комментариях к рисункам. Обсуждая с одним из своих корреспондентов принципы издания новой книги, Мария Сибилла писала, что её интересуют "лишь зарождение, воспроизводство и метаморфоз живых существ, сам переход одного в другое, а также рацион их питания". Однако даже беглый взгляд на рисунки художницы показывает, что круг интересов госпожи Мериан был значительно шире. Наконец, в 1705 году в Амстердаме вышла в свет книга “Метаморфозы Суринамских насекомых, нарисованные с натуры в натуральную величину и описанные Марией Сибиллой Мериан”. Для этой книги Мария Сибилла написала весь текст, но сама смогла сделать только три гравюры – остальные 57 гравюр с её рисунков выполнены другими мастерами. Ботанические комментарии к тексту составил Каспар Коммелин, а для других научных комментариев госпожа Мериан отсылала читателей к труду Маркграфа. Некоторые экземпляры книги были раскрашены различными художниками, но наиболее ценными считаются те, рисунки в которых (или хотя бы часть рисунков) были раскрашены самой Марией Сибиллой. Хотя книга была восторженно встречена читающей публикой и библиофилами, Мария Сибилла не смогла собрать средства достаточных для издания “Метаморфоз” на немецком или английском языке.

Чем воевали наши предки - Славянский меч Несмотря на то, что официальной датой основания Русского Государства считается 862 год, первые сведения о славянах относятся к началу нашей эры. Согласно им, славяне были отличными воинами и прекрасно владели любым типом холодного оружия, существовавшего в те времена: секирой, топором, копьем, но все же наиболее популярен был меч, который помимо того, что был грозным оружием, являлся символом силы, доблести и власти. Славянский меч был очень внушительных размеров, а соответственно и очень тяжелым, и для того, чтобы нанести сильный и точный удар, необходима была недюжинная сила. Клинок меча был широким и немного сужался лишь к острию. Посередине клинка на многих мечах выдалбливалась небольшая канавка, так называемый «дол». Если верить славянским преданиям, то делался он для стока вражеской крови, хотя современные историки выдвигают менее кровавую теорию и, по их мнению, дол уменьшал массу меча и делал его более маневренным. Рукоятка славянского мяча достойна отдельного разговора. Как правило она представляла собой настоящее произведение искусства. На рукоятке были нанесены красивейшие и сложнейшие узоры - коловрата, святодара, инглия и других древнеславянских символов, а в наиболее ценных мечах в рукоять нередко были вставлены и драгоценные камни. Таким образом, вполне логично, что меч на Руси был больше чем просто оружием. Постоянно носить его могли позволить себе далеко не многие, лишь Князь и его дружинники обладали таким особым правом. Если простой человек брал с собой меч в мирное время, то это считалось признаком плохого тона и неуважения к знати. Оно и понятно, ведь главное предназначение меча – это поражать им врагов и защищать свою семью и Отечество, а никак не красоваться попусту. Хороший и качественно сделанный меч передавался из поколения в поколение от отца к сыну. Зачастую меч был даже единственным, что оставлял отец своему ребенку в наследство, так как считалось, что настоящий мужчина с помощью этого меча сможет приобрести все остальное, показав свою отвагу и доблесть в битвах. Крайне интересен тот факт, что в русском языке много словесных оборотов, в которых используется слово "меч", что в очередной раз только подтверждает, насколько важен он был для наших предков. Так, фраза «взимать меч против» означает начать войну, фраза «зайти мечом» говорит о необходимости взять вражескую крепость или местность, на которой он укрепился. Однако самая, конечно, известная фраза, в которой используется слово "меч", это знаменитая фраза Александра Невского - «Кто к нам с мечом придёт, от меча и погибнет». Следует отметить, что где-то после XII века в различных районах Руси появились определенные различия в изготовлении мечей – они были разной массы, формы, и лишь в XIX веке в стране вновь появился единый стандарт, применявшийся при производстве холодного оружия. Однако, несмотря на это, мечи наших мастеров и по сей день славятся по всему миру. И тут дело даже не в том, что они представляли собой настоящее произведение искусства, а в том, что славянский меч как нельзя лучше говорит о характере наших предков – мощные, стойкие, непобедимые и в то же время изящные. Автор Дмитрий Хавроничев http://topwar.ru/3734-chem-voevali-nashi-predki-slavyanskij-mech.html

Граната – один из видов боеприпасов, предназначенный для поражения живой силы и боевой техники противника осколками и ударной волной, образующимися при взрыве. Советская военная энциклопедия Применение гранат имеет многовековую историю. Первые прародители гранат были известны ещё до изобретения пороха. Они изготовлялись из коры деревьев, папируса, глины, стекла использовались в основном при обороне крепостей и снаряжались негашёной известью. Такие гранаты применяли в Фустате – городе, который в древности, до основания Каира, был столицей Египта. В древних документах сообщается, что «миазмы негашеной извести, истекающие из горшков, когда те разбиваются, давят и удушают врага и солдат его приводят в расстройство». Выбор материала, из которого делали гранаты, определялся в основном тем соображением, что сосуды должны были при падении разбиться на мелкие кусочки и разметывать свое содержимое как можно дальше. В Европе первые упоминания о разрывающихся снарядах, которые бросали рукой в скопления противника и поражали его осколками и огнем, относятся к XIII–XV векам. Граф Сольмс, в своём труде «Обзор военного дела», относящемуся к 1559 году пишет: «Круглый шар из жжёной глины изрядной толщины, начинённый порохом сильно разрывается и даёт сильный удар. Если же сделать его из тонкого материала, он ломается легко и даёт слабый удар. Такой шар должен иметь длинную тонкую шейку. Её надо наполнить затравчатым порохом (мякотью), крепко набитым в шейку для замедления горения и трутом, который медленно горя, доходит до затравча-того пороха. Кроме того, шар у шейки должен иметь два ушка. Через них надо продеть кусок веревки с узлом на конце. Такой шар удобно кидать от себя в толпу неприятеля. Когда огонь доберётся до затравки, шар взрывается и бьёт далеко вокруг себя». Стеклянная граната Ружейный мастер XVI века Себастьян Геле из Зальцбурга в одном из своих трудов впервые называет взрывчатые шары гранатами или гранадинами, видимо по аналогии с плодами гранатового дерева, которые, падая на землю, далеко разбрасывают свои семена. Он предлагал делать гранаты из меди, железа, дерева, стекла, глины и даже провощённого полотна. Деревянные и матерчатые шары требовалось покрывать слоем воска, вдавливать в него пули и затем снова покрывать воском. О снаряжении гранат говорится следующее: «Насыпь шар наполовину порохом и хорошенько встряхни его, затем положи несколько унций ртути и опять насыпь порох, чтобы шар совсем наполнить, наконец вставь затравку с огнивом в запальное отверстие». Другой рецепт рекомендует кроме ртути добавлять ещё и пули. Значение ртути здесь неясно. Однако другой автор – Вильгельм Диллих в труде «Kriegsschule», относящемся к 1689 году, указывает похожий способ изготовления гранат. Глиняный корпус гранаты заполнялся чёрным порохом (1 фунт), ртутью (1 лот) и железными пулями. Фитилём служил трут, помещённый в затравочное отверстие. В труде Казимира Сименовича «Vollkommene Geschutz-Feuerverk und Buchsenmeisterey Kunst», изданном в 1676 году на немецком языке, гранатам даётся следующее определение: «Это совсем круглые железные шары, называемые granatae ma-nuales, так как они бросаются во врага большей частью рукой. По своей величине они равны ядрам в 4-6 и даже 8 фунтов, но весят в 2 раза меньше. Гранаты наполняются большим количеством пороха. Зажжённые, они разлетаются на большое количество кусков, опасных для неприятеля, которые рассыпаются как семена из созревшего плода и наносят серьёзные ранения всем близко находящимся». Казимир Сименович также предлагал делать гранаты из стекла, горшечной глины и других материалов. Создание гренадерских подразделений в различных армиях Во Франции первые гренадеры появились во время Тридцатилетней войны. В гвардейском полку короля Людовика XIV в 1645 году гренадеров было по 4 человека в каждой роте. В 1670 году во Франции был сформирован первый отряд гренадер, состоящий из солдат, обученных использованию гранат. Отряд был составлен из добровольцев, имевших боевой опыт в штурме и обороне городов. Кроме того, на вооружение этого отряда принимались гранаты только одного вида. К 1672 году такие отряды были уже в 30 полках, а ещё через несколько лет, во всех полках французской армии. В 1674 году во Франции появился отряд конных гренадер. К. Уильям пишет в своей книге «История огнестрельного оружия. С древнейших времён до XX века»: «…В 1678 Джон Ивлин посетил армию, стоявшую лагерем на пустоши Ханслоу, и видел там нововведение: «...новый род солдат, прозываемых гренадерами, кои искусны в швырянии ручных гранат, которые у каждого есть полная сумка. Шапки у них меховые с медным верхом, ровно как у янычар, отчего вид имеют весьма свирепый, а у иных ещё длинные колпаки висят сзади». Австрийские гренадеры В Пруссии в конце XVII века каждая гвардейская рота в своем составе имела 10-12 гренадер, которые в боевом построении вставали на правый фланг батальона. В 1698 году дополнительно был создан гренадерский батальон пятиротного состава по 100 человек в каждой роте. Начало XVIII века – золотая пора для гренадеров. Во всех армиях мира появляются гренадерские подразделения. Но уже к началу следующего столетия, по мере развития огнестрельного оружия, гренадерские подразделения превращаются в род войск, который является отборным по своему составу, но не отличается от остальной пехоты по вооружению. В Австрии в каждой роте пехотного полка числилось по 8 гренадер. Позднее в каждом пехотном полку было создано по две гренадерских роты. Эти роты просуществовали до 1804 года. Гренадеры имели вооружение и снаряжение, не отличавшееся от вооружения других солдат, но дополнительно носили по три гранаты в сумке. В эти роты набирали крупных, физически сильных людей, при этом преимущество отдавалось людям «страшного» вида. Русский гренадер начала XVIII века Гренадерские подразделения в России В России ручные гранаты стали употребляться в конце XVII века. Приблизительно в то же время появились и первые подразделения гренадеров. В 1679 году при походе в Киев в обозе полка полковника Кравкова перевозились материалы для изготовления ручных гранат. Перед Крымским походом генерал Гордон предложил иметь в каждом пехотном полку одну роту гренадер, обучив наиболее ловких, сильных и смышлёных солдат обращению с гранатами. Имеется письменное упоминание о том, что полки Гордона и Лефорта выступили в поход в Кожухово, имея в своем составе по одной гренадерской роте. В это же время гренадерские команды появились в Преображенском и Семеновском полках. После первого похода на Азов (1695 год) эти команды были сведены в отдельные роты. В стрелецких полках гренадеры появились во время второго Азовского похода (1696 год). После 1699 года гренадерские роты были учреждены только в 9 пехотных полках, сформированных князем Репниным. В 1704 году по представлению фельдмаршала Огильви во всех полках пехоты и кавалерии были организованы гренадерские роты. По приказанию Петра I роты были составлены из «отборных людей». К 1709 году уже все пехотные полки имели по такой роте в своём составе. В каждой роте по штату было три офицера, 7 унтер-офицеров и 132 солдата. Через четыре года гренадерские роты были из полков отчислены и сведены в пять гренадерских полков. В каждом таком полку было два батальона. Тогда же были созданы и первые конно-гренадерские полки. Любопытно, что эти роты не утрачивали связь с «родными» частями, и считались в дальней командировке, получая все довольствие из своих полков. После смерти Петра I значение гренадер начинает постепенно падать. Гренадерские полки были переименованы в мушкетёрские и в них было оставлено по одной гренадерской роте. В 1731 году расформировали и эти роты, раздав гренадер в мушкетёрские роты по 16 человек в каждую. В 1753 году гренадерские роты опять появились – их было теперь по одной на батальон. Через три года они снова были сведены в полки. В 1811 году эти полки были сведены в дивизии, а в 1814 году дивизии свели в корпус. Развитие и применение ручных гранат во второй половине XIX века К середине XIX века ручные гранаты превратились преимущественно в крепостное оружие, применявшееся при отражении штурмующего неприятеля. В России при снабжении крепостей гранатами руководствовались следующими нормами: на каждые 30 саженей линии обороны полагалось 50 гранат. На каждые 100 гранат отпускалось 120 запалов и 6 браслетов. Метание гранат в противника производилось расчётами по три человека. Первый номер бросал гранаты, 2-й заряжал их, 3-й подносил боезапас. Такой расчёт расходовал до 10 гранат в минуту. Кроме того, с валов гранаты могли скатываться по заранее подготовленным желобам. В Севастополе ручные гранаты применялись мало, в силу незначительности их запасов. Во время войны в Севастопольских арсеналах нашлось всего лишь 1200 стеклянных гранат, предназначенных для абордажных боев. Согласно рапорту адмирала Корнилова от 15 марта 1854 года эти гранаты были переданы береговым укреплениям. По воспоминаниям современника много французов погибло при штурме бастионов именно от этих гранат. Естественно, что этих малых запасов защитникам Севастополя не хватило надолго. Вот отрывок из воспоминаний участника тех событий, отставного полковника гвардии Георгия Чаплинского, касающийся обороны Малахова кургана: «…Несмотря на сильный картечный огонь, которым они были встречены, французы успели уже взобраться на бруствер, но егерям Подольского полка и дружине Курского ополчения удалось сбросить их в ров. Поражаемые ружейным огнем и каменьями, уцелевшие французы отбежали в ближние траншеи и воронки, происшедшие от памятных всем камуфлетов…». Обратите внимание – противник внизу, во рву, а поразить его нечем. В него стреляют из ружей и забрасывают его камнями! Подобные ситуации неоднократно описываются в воспоминаниях ветеранов. При наличии необходимого количества ручных гранат противнику здесь можно было бы нанести гораздо больший урон. Общий вид и устройство 3-х фунтовой ручной гранаты А вот ещё несколько примеров из воспоминаний севастопольцев: «…мелкие неприятельские ручные гранаты вкладывались в пятипудовые мортиры в цилиндрическом жестяном ящике, для того, чтобы они вылетали все вместе и при падении на месте работ делали большой вред работающим…». Подобным же образом поступал и противник: «…в половине осады неприятель стал бросать к нам из мортир, преимущественно в траншеи корзины, наполненные гранатами, числом от пятнадцати до двадцати. Ночью падение этих гранат было особенно красиво: поднявшись на известную высоту, они распадались во все стороны огненным букетом…». Или вот ещё: «…и у нас пороховой бочонок наложат неприятельскими ручными гранатами, иногда собранными осколками и валяющимися неприятельскими ядрами; бочонок с этим гостинцем посадят в мортиру и пустят, в отместку, к неприятелю: мол подавитесь французы своим же добром…». «…Ручную гранату часто руками сейчас же перекинут назад в неприятельскую траншею. Это было и нетрудно, так как в некоторых местах неприятельские апроши в конце осады подошли очень близко, шагов на шестьдесят, не более…». Учитывая дефицит собственных гранат в Севастополе, речь видимо идёт о трофейных и неразорвавшихся французских ручных гранатах образца 1847 года. После окончания войны, пришло время подводить невесёлые итоги. Надо было перевооружать армию в соответствие с требованиями времени. Среди прочего перемены коснулись и гранат. В 1856 году приказом по артиллерии все запалы, зажигающиеся от фитиля заменялись на тёрочные. В этом же году начальник кавказской артиллерии Мейер получил задачу создать в Тифлисской лаборатории опытные образцы гранат и испытать их. Доклад Мейера был представлен в 1858 году. В этом докладе устройство всех состоящих на вооружении запалов было признано неудовлетворительным. Вместе с тем было приложено описание запала и гранаты, созданных поручиком Казариновым. После усовершенствования этого запала и увеличения заряда гранаты, она в 1863 году была принята на вооружение. Принятый на вооружение запал имел корпус-трубку, изготовленную из твёрдого дерева. Канал трубки плотно набивался порохом из расчёта на 3 секунды горения. Тёрочный механизм состоял из двух латунных щипчиков с зазубринами, входящих одни в другие. Их соприкасающиеся поверхности обмазывались составом из смеси бертолетовой соли и серы. Для герметичности трубка покрывалась специальным лаком и обматывалась холщовой лентой, пропитанной водоотталкивающим составом. Корпус гранаты был изготовлен из чугуна, имел шарообразную форму. Внутрь корпуса помещался заряд чёрного пороха весом 15-16 золотников (60-65 грамм). Кожаный браслет имел карабин для зацепления кольца тёрки. Эта граната была принята на вооружение как 3-фунтовая ручная граната. Хранящиеся на складах и в арсеналах гранаты выходили из строя из-за действия влаги. Запалы становились опасными из-за частых прострелов замедлительного состава. Кроме того, выявилась конструктивная недоработка. Некоторые гранаты имели тёрки запала из слишком твёрдого металла, с тупыми зубцами. Это приводило к тому, что после броска граната оставалась висеть на браслете с уже горящим запалом. Для оценки достоинств ручных гранат, состоящих на вооружении, Артиллерийский комитет в октябре 1895 года предложил крепостным артиллериям «…провести практику с 3-фунтовыми ручными гранатами с зарядом в 15 золотников…». Первым откликнулся начальник артиллерии Выборгской крепости - вероятно по причине близости. Он просил таких занятий не проводить, так как это представляет опасность для метающих. Рассмотрев просьбу, комитет постановил занятий в Выборгской крепости не проводить и дождаться сведений из других крепостей. В 1896 году Артиллерийский комитет приказал изъять ручные гранаты из употребления «…ввиду появления более совершенных средств поражения неприятеля, усиления обороны крепостей во рвах и небезопасности ручных гранат для самих обороняющихся…». Автор Борис Прибылов http://topwar.ru/1031-o-granatax-i-grenadyorax.html

Племена славян (в других источниках — русов) вместе с аварами в 626 году предприняли грандиозный поход на Царьград в ладьях-однодеревках. 29 июня 626 г. к стенам Константинополя подступил с войском аварский каган. По Пасхальной хронике, это был первый отряд аваров, состоявший из 30 тыс. воинов. Долгое время авары не начинали против греков никаких военных действий, хотя большая союзная персидская армия ожидала их начала. Вероятнее всего, каган ожидал славян, и не тех, что жили на Балканском полуострове или за Дунаем, а славян, прибывших на ладьях-однодеревках (моноксилах) вместе со своими семьями. Прибывшие славяне воевали и под стенами Константинополя, и на море. Пешие славянские воины были вооружены копьями и одеты в латы. Славяне-моряки имели однодеревки-ладьи, выдолбленные из одного дерева. Третьего августа они двинулись к азиатскому берегу, чтобы привезти на помощь персов, но на следующий день утром были потоплены греками. «Через день, то есть 31 июля, хаган явился, готовый к бою... Там он расположил свои огромные толпы, а у других участков стены поставил славян так, чтобы их было видно горожанам. Сражение продолжалось от зари и до 11 часа, причем в первых рядах бились пешие легковооруженные славяне, а во втором — пешие тяжеловооруженные... Ночью их однодеревки безуспешно пытались обмануть бдительность нашей стражи и переплыть к персам — ромеи перетопили и перерезали всех находившихся в них славян... Другие славяне, которые малым числом вплавь добрались до того места, где стоял лагерь безбожного хагана, были по его приказу убиты. Благодаря предстательству владычицы нашей богородицы, хаган в мгновение ока потерпел поражение от моря... После этого он вернулся в свой лагерь... разрушил насыпь и принялся ломать осадные башни... Но некоторые утверждают, что все дело в славянах, которые, увидев происходящее, снялись и ушли, а уж поэтому проклятый хаган вынужден был уйти вместе с ними», — сообщает Пасхальная хроника. В.М. Васнецов. Бой скифов со славянами Многие известные историки, по свидетельству Я.Е. Боровского, говоря об осаде Константинополя в 626 году, называют ее «русским походом». Такого мнения был уже Иоани-кий Галятовский, который еще в 1665 году писал, что Царьград спасен в 626 году от русских при патриархе Сергии, русскими считает союзников аваров и известный историк Э. Гиббон. И.Я. Франко, рассматривая летописное предание об основании Киева, связывал поход Полянского князя Кия с осадой Константинополя 626 года. Скифов и тавроскифов, осаждавших Константинополь, считает восточными славянами, выходцами из северной лесной полосы Восточной Европы, известный советский историк В.В. Мавродин. Ввиду крупного военного поражения аваров некоторые славянские племена освободилось от аварской власти. Литература: ВТ. Васильевский. Византия и печенеги. М.Н. Тихомиров. Древняя Русь. М.: 1975. Heath. Byzantine Armies. 886—1118. London, Osprey, 1994. А.О. Карпов. Владимир Святой. M.: 1997. Автор Бодрихин Н.Г. http://topwar.ru/707...v-626-godu.html

Механику надо знать! У Крылова над диваном, на котором он обычно любил сидеть или лежать, висела большая картина в тяжелой раме. Кто-то заметил, что гвоздь, на котором висит картина, плохо закреплен, картина может упасть и убить Крылова. На это хозяин спокойно ответил: "Нет, угол рамы в таком случае должен будет описать непременно описать косвенную линию и миновать мою голову". В Рай не пустят! Поэт-сатирик Михаил Васильевич Милонов (1792-1821) как-то пришел к Гнедичу в пьяном виде, оборванный и растрепанный. Гнедич ласково обошелся с ним и растроганный поэт с пьяными слезами сказал, указывая вверх: "Там, там найду я награду за все мои страдания". Гнедич возразил ему: "Братец, посмотри на себя в зеркало, пустят ли тебя туда?" У пьяного - на языке Сумароков очень ценил критический дар Баркова и всегда считался с его мнением. Однажды Барков пришел к Сумарокову и начал кричать на весь дом: "Сумароков – великий человек! Сумароков – первый русский стихотворец!" Обрадованный Сумароков велел подать водки. Когда же Барков напился, он, уходя, сказал: "Алексей Петрович, а я тебе солгал: первый-то русский стихотворец – я, второй – Ломоносов, а ты только что третий". [Иногда в этом анекдоте Барков на первое место ставит Ломоносова, а себя – на второе. – Прим. Ст. Ворчуна] Реакцию Сумарокова нетрудно представить. Дело в шляпе Барков и Сумароков однажды поспорили о том, кто быстрее напишет оду. Сумароков заперся у себя в кабинете, а Барков остался в гостиной. Когда через четверть часа Сумароков вышел из кабинета с готовой одой, он Баркова уже не застал. Слуги передали слова Баркова о том, что его дело в шляпе. Сумароков вошел в гостиную, увидел на полу свою шляпу, а под ней ... Сострадательный Костров Дело было при Екатерине II. Однажды в Университете произошло возмущение. Студенты, недовольные своим питанием, разбили несколько тарелок и швыряли пирогами в эконома. При разборе этого дела среди бунтовщиков обнаружили и бакалавра Е.И. Кострова, бывшего официальным университетским стихотворцем. Все удивились, так как Костров был довольно тихим человеком. Да и годы его были уже не те. Ректор спросил его: "Помилуй, Ермил Иванович, ты-то как сюда попал?" Добрый поэт ответил: "Из сострадания человечеству". Воля дороже М.М. Херасков очень высоко ценил стихотворный талант Е.И. Кострова, который имел склонность к пьянству. Тогда Херасков поселил Кострова у себя и не позволял ему напиваться. Вскоре Костров заскучал и исчез, не только из дома Хераскова, но и из Москвы. Через некоторое время Херасков получил благодарственное письмо из Казани, в котором Костров также написал, что "воля для меня всего дороже". О скотах и людях Фонвизин однажды так ответил на вопрос, в чем разница между человеком и скотом: "Разница огромная! Ведь скотина никогда человеком быть не может! А человек, особливо богатый и чванливый, весьма часто становится скотиной".

Из местных культурных растений Мериан заинтересовали различные виды гуайявы, а также плоды дерева таброуба, из которых получали хорошую чёрную краску. Но всё-таки главный интерес в Суринаме у Мериан вызывали различные насекомые и их метаморфоз, который в условиях тёплого климата протекал намного быстрее, чем в Европе, что создавало благоприятные условия для наблюдений. Много видов различных бабочек, жуков, пауков и других существ, которые не были известны в Европе, Мария Сибилла вырастила, описала и зарисовала прямо там, в Суринаме, что придаёт её работам особую ценность. Правда, следует признать, что теперь мы не обо всех работах Мериан можем сказать, где и когда они были созданы. До сих пор огромный интерес вызывает зарисованный Марией Сибиллой паук-птицеед, который изображён в момент нападения на колибри прямо в гнезде. Эта гравюра до сих пор вызывает многочисленные споры, как о правдивости изображения, так и о том, видела ли Мария Сибилла подобную картину собственными глазами, или сделала изображение с чужих слов. О пауках-птицеедах Мериан написала, что они "не плетут длинной паутины, как уверяют нас некоторые путешественники. Они целиком покрыты шерстью и снабжены острыми зубами, которыми наносят глубокие и опасные укусы, одновременно впрыскивая в рану какую-то жидкость. Их привычную пищу и добычу составляют муравьи, которым трудно избежать снующих по дереву хищников. У этих пауков (как и у всех прочих) по восемь глаз: одной парой они смотрят наверх, второй - вниз, третьей - направо и четвертой - налево. Если им не попадается муравьев, они вытаскивают из гнёзд небольших птиц и сосут их кровь". Вот последняя часть этого описания и вызвала ожесточённые споры учёных и путешественников. Пауки-птицееды уже были известны европейцам, и в книге “Пираты Америки”, изданной в 1678 году (автором этого труда указан Александр Эксквемелин), дано следующее описание этих существ: "Есть тут пауки до невозможности отвратительные на вид. Их тело размером с яйцо, ноги не меньше, чем у небольших крабов, и волосатые. У них множество зубов чёрного цвета, не меньше, чем у кроликов. Кусаются они чрезвычайно больно". Существует большая вероятность того, что Мария Сибилла читала эту книгу и была знакома с подобным описанием этого таинственного существа. Ну, зубов-то, допустим, у пауков-птицеедов нет, как, впрочем, и у всех пауков, они кусаются т.н. хелицерами, первой парой ротовых конечностей, а вот укусы их действительно достаточно болезненны. Некоторые их виды достигают размера до 30 см в диаметре [размах ног], и многие из них ядовиты. Мелких животных размером с крысу укус паука-птицееда убивает за несколько секунд, собака будет мучиться около часа, а при неблагоприятных условиях укус подобного паука может оказаться смертельным и для человека. Но для такого исхода должно очень сильно “повезти”. Изображение паука-птицееда, пожирающего колибри, вызвало позднее сенсацию в научном мире, и многие известные учёные ещё долго называли подобную картину неправдоподобной. Так английский натуралист преподобный Лэнсдаун Гилдинг (1797-1831) в одной из статей, посвященных обзору работ Мериан, недоверчиво написал: "Другие исследователи животного мира Южной Америки заметили, что птицееды ловят маленьких птиц, но только Мериан рассказала, будто они их поедают". Я не знаю, был ли русский учёный и путешественник Кирилл Тимофеевич Хлебников (1784-1838) знаком с работами Мериан, однако в своих воспоминаниях он сделал об американских пуках следующий пассаж: "Многие из них красивого вида; иные и ядовиты, а так называемые птицееды ловят паутиною прекрасных колибри и пожирают". Вероятно, он всё-таки видел эту гравюру. Правдивость Мериан подтверждал известный английский натуралист Генри Уолтер Бейтс (1825-1892), который наблюдал, как паук-птцеед убил вьюрка, то есть значительно более крупную птицу, чем колибри. Тогда появились утверждения, что Мария Сибилла сама не видела ничего подобного и сделала эту гравюру по рассказам индейцев. Основанием для подобных сомнений послужил и тот факт, что в гнезде колибри изображены четыре яйца, тогда как обычно колибри откладывает только два яйца. Однако самки колибри-отшельников часто подбрасывают свои яйца в чужие гнёзда, и Мария Сибилла вполне могла наблюдать несколько подобных случаев, иначе она бы не написала в комментариях в этой гравюре, что колибри обычно откладывают четыре яйца. Впрочем, особо пристального внимания госпожи Мериан птицы не удостоились, а современные учёные пришли к выводу, что пауки-птицееды в некоторых случаях могут питаться не только мелкими птицами, но и лягушками, ящерицами и даже змеями, хотя основную их пищу всё-таки составляют различные насекомые. Внимательно наблюдала Мария Сибилла и за изображёнными на этой гравюре муравьями, которые не только являются пищей птицеедов, но и сами пожирают жука и отважно пытаются атаковать пауков. Мериан описывает подземные норы муравьёв, которые часто бывают "столь замечательной формы, что можно подумать, будто они созданы рукой человека". Отдельно Мария Сибилла описывает нашествия муравьёв, о которых в Европе ещё знали очень мало: "Раз в год они бессчетными массами вырываются из гнезд и наводняют дома. Они перебегают из комнаты в комнату, высасывая кровь из всех живых существ, больших и маленьких. В мгновение ока они поглощают огромного паука, потому что нападают на него целой оравой, и он не может спастись. Они проходят таким образом комнату за комнатой, вынуждая к бегству даже людей. Очистив один дом, они перемещаются в следующий, пока наконец не возвратятся в свои гнезда". Впечатляющая картина! Некоторую путаницу в энтомологию внесло и наблюдение Мериан за фонарницами, которые стали известны в Европе благодаря её рисункам. У фонарниц на голове имеется довольно большой нарост, благодаря которому и неверно понятому наблюдению Марии Сибиллы эти насекомые и получили своё название. Дело было так: однажды индейцы принесли госпоже Мериан различных насекомых, в том числе и множество фонарниц. Было уже поздно, и Мария Сибилла закрыла насекомых в деревянном ящике, но ночью её разбудил какой-то шум. Этот шум производил ящик с насекомыми. Когда Мария Сибилла открыла ящик, внутренности его засветились довольно ярким пламенем. Мария Сибилла решила, что светились, фосфоресцировали, наросты на голове фонарниц, но дополнительных проверок своего предположения она не сделала – некогда было. Очень долго все натуралисты считали, что наросты на голове фонарниц фосфоресцируют в темноте. Даже такой известный учёный, как Луи Фигье (или Фижье, Figuier, 1819-1894), в своём труде о насекомых поместил гравюру с изображением Мериан, роняющей ящик со светящимися насекомыми. Правда, художник Эмиль Байар (1837-1891) изобразил Марию Сибиллу молодой женщиной, что несколько не соответствовало действительности. Но что взять с художника? Фантазёр! Только известный энтомолог Эжен Ле Мульт (1882-1967) решил проверить утверждение Мериан о светимости фонарниц. И получил разочаровывающие результаты. Ле Мульт пишет: "Мне довелось наблюдать сотни фонарниц живыми... Всякий раз, когда мне самому удавалось поймать их, или когда их приносили мои помощники, я помещал насекомых в тёмное место и ждал, будут ли они светиться. Но я никогда не замечал ни малейшего фосфоресцирования... [Я] произвёл исследование фонарницы под микроскопом и должен... подтвердить несостоятельность красивой легенды. Жаль! Ведь и в самом деле кажется, будто фонарница несёт на голове фонарь". Ле Мульт предположил, что в ящике у госпожи Мериан светились не фонарницы, а местные жуки кокуйо из семейства щелкунов. Далеко не сразу и не все энтомологи поверили наблюдениям Ле Мульта. Возвращаясь к госпоже Мериан, следует сказать, что в Суринаме она интересовалась не только насекомыми. Её внимание привлекали также различные земноводные существа, ящерицы, змеи и даже птицы. Как художник, она не могла пройти мимо большого разнообразия лягушек, которые различались не только размером, но и окраской. Некоторые лягушки имели защитную окраску, и их трудно было обнаружить, зато другие поражали многообразием различных цветов – красного, синего, жёлтого, чёрного, ярко-зелёного и пр. Я уж не говорю о разнообразии земноводных по размерам – от крошечных до настоящих гигантов; некоторые головастики были размером с куриное яйцо и достигали в длину до 20 см. Мария Сибилла наблюдала за развитием лягушачьей икры и изобразила различные стадии развития головастиков. Она даже поделилась своим опытом выведения головастиков: "Надо собрать их икру, поместить в сосуд с водой, воду менять, а вылупившихся лягушат кормить хлебом". Так как точной классификации животных ещё не было, то Мериан называла пип жабами, а из них её внимание привлекла суринамская или американская пипа: "Самка носит потомство на спине, маленькие жабы прокладывают себе путь в её коже, словно вылупляются из яйца. Я сохранила жабу-мать в спирту. Детёныши вывелись, но умерли, так как не было пищи. Цвет у этих жаб чёрно-жёлтый, передние лапы как у лягушек, а задние – как у уток". Зарисовала пип Мериан очень точно, изобразила торчащие из спины головы и лапки детёнышей пипы, но в описании животного допущена ошибка, так как самка пипы носит яйца на своей спине плотно прижатыми, так что Мария Сибилла решила, будто они прорастают прямо из спины матери. Зарисовывала с натуры Мария Сибилла разнообразных ящериц (амейвы, веретеницы), игуан и змей (аспиды, мамбы, миссураны, удавы и пр.). Обратила Мериан внимание и на то, что индейцы держали в своих хижинах удавов, чтобы те охотились на крыс и мышей.

Сульпиций и Марий резонно предположили, что Квинт Помпей не окажет серьёзного сопротивления. Суллу же они не стали лишать консульских полномочий, а без своей армии он был для них не опасен; создавать же политический вакуум в верховной власти они не хотели. В капуанскую армию были направлены два военных трибуна, которым Сулла должен был сдать командование. Сулла прибыл к своей армии и немедленно провёл общее собрание всего войска. Он рассказал о смуте и беззакониях творящихся в Риме, о деятельности Сульпиция и его банд, о пролитой на Форуме крови, о том, что Помпея Руфа лишили магистратуры, а его самого лишили командования армией. Прямо к бунту своих солдат Сулла не призывал, но те решили, что для войны против Митридата Марий наберёт новую армию, из своих ветеранов, а они останутся без добычи, которую сулила война с Понтом. Солдатское собрание громкими криками выразило полную поддержку командующему и потребовало, чтобы Сулла вёл их на Рим для наведения порядка и законности. Тем временем в капуанскую армию явились военные трибуны, посланные Марием и Сульпицием, но солдаты забросали их камнями – у них не было оснований доверять обещаниям Мария о том, что именно с ними он пойдёт на Восток. В распоряжении Суллы в Капуе находились шесть легионов, выразивших поддержку своему командующему. Большинство центурионов тоже поддержали Суллу, а вот высшие офицеры, в основном, покинули Суллу, не желая поднимать оружие против Рима. Из оставшихся верными Сулле офицеров следует отметить Луция Лициния Лукулла (118-56), ставшего позднее знаменитым полководцем. Освободившиеся офицерские вакансии были сразу же заполнены друзьями и сторонниками Суллы, которые бежали из Рима от преследований со стороны банд Сульпиция. По требованию солдат Сулла двинул свои легионы на Рим; вскоре к нему присоединился Квинт Помпей, который одобрил действия своего товарища по должности, что придавало им законный вид. Сульпиций и Марий не ожидали такой резкой реакции со стороны Суллы, поэтому, когда пришли известия о гибели военных трибунов и о движении легионов на Рим, что было делом неслыханным в истории города, они отправили на переговоры с Суллой двух преторов. Посланники спросили Суллу, почему он идёт на родной город с вооружённой силой. Сулла ответил: "Чтобы освободить Рим от тираннов". Некоторые авторы сообщают, что солдаты Суллы оскорбляли послов, порвали на них тоги и разбросали фасции, а полководец даже не сделал им замечания. Подобные же ответы получили и три другие депутации, посланные Сенатом. Наконец, Марий и Сульпиций решили вступить в переговоры с Суллой, чтобы потянуть время и собрать силы для борьбы с Суллой. Якобы от имени Сената они предложили вернуть Сулле командование над армией (как будто он не командовал ею!), если тот не подойдёт к Риму ближе, чем на пять миль. Сулла разгадал уловку своих врагов, сделал вид, что согласен с их предложениями, и после отбытия послов продолжил движение к городу. Три легиона Сулла отрядил для контроля над важнейшими городскими воротами и мостами через Тибр, один легион оставил в резерве и с двумя легионами через Эсквелинские ворота вошёл в Рим. Никаких регулярных воинских частей у Сульпиция с Марием в городе, разумеется, не было, а оказать серьёзное сопротивление легионерам Суллы отряды Сульпиция не могли. Правда они начали было бросать в солдат черепицу с крыш домов, когда легионеры входили в город, но Сулла пригрозил, что сожжёт такие дома, а лучникам дал приказ убивать всех людей на крышах домов. Плутарх написал, что Сулла поджигал дома в Риме, но Аппиан о подобных фактах не сообщает. Незначительное столкновение легионеров с наёмниками Сульпиция произошло возле Форума, но оно завершилось бегством, как руководителей террора, так и их отрядов. В порыве отчаяния Марий призвал на защиту Республики свободных граждан и даже рабов, обещая им свободу, но на его вопли никто не откликнулся. Солдаты начали было грабить горожан, но Сулла приказал казнить нескольких мародёров и тем быстро навёл в Риме порядок: по всему городу были расставлены караульные посты, а консулы и их легаты всю ночь обходили посты для поддержания спокойствия. Собрав комиции, консулы на следующий день выступили с объяснениями своих поступков, печалуясь на беззакония, творимые в городе Сульпицием и его вооружёнными бандитами. Необходимость вооружённого вмешательства в городские дела консулы объясняли желанием защитить граждан и их имущество от произвола тиранов и для установления в городе безопасности и порядка. Защитив Республику в народном собрании, консулы созвали заседание Сената, и там им пришлось немного труднее. Сулла коротко объяснил причины подобных действий со стороны консулов без санкции Сената и потребовал объявить Сульпиция, Мария и ещё десять их сторонников врагами народа. Ни о каких массовых репрессиях речь не шла. Сопротивление действиям консулов попытался оказать лишь Квинт Муций Сцевола по прозвищу Авгур (?-88), консул 117 года, но у него могли быть и личные причины, так как через одну из своих внучек он породнился с семейством Мария. В конце концов, требуемое постановление было Сенатом принято, и в погоню за беглецами были отправлены специальные отряды; правда, покинувших Италию победители не преследовали. Сульпиций укрылся в своём поместье, и вскоре его выдал один из рабов, желавший заслужить свободу; преследователи отрубили Сульпицию голову. Консулы сдержали своё слово и даровали этому рабу свободу, а потом приказали его казнить как свободного человека за измену своему хозяину. Марий же с большими приключениями сумел добраться до Африки. Консулы также добились постановления Сената о том, чтобы никакие законопроекты не вносились на голосование в народном собрании без предварительного обсуждения в Сенате. Такого прохождения законов требовал древний обычай, который в последнее время часто нарушался. Голосование в народном собрании теперь должно будет происходить не по трибам, а по центуриям, что давало преимущества более зажиточным гражданам. Принятием этого постановления, а также рядом других мер, консулы ограничили власть плебейских трибунов, которые часто злоупотребляли ею для достижения своих личных целей. Консулы провели через Сенат ещё ряд законов: об ограничении роста долга 10% годовых, о конфискации имущества врагов народа (в том числе, и 12 только что объявленных), об отмене всех законов и постановлений, принятых по инициативе Сульпиция с того момента, как Сулла под давлением отменил iustitium. Кроме того, по причине малолюдства Сулла пополнил Сенат тремя сотнями людей из числа наиболее знатных, уважаемых и богатых семейств. Вскоре Сулла отправил свои легионы обратно в Капую и приказал офицерам готовить армию к восточному походу, и вместе с Квинтом Помпеем Руфом приступил к исполнению консульских обязанностей. Вывод войск из Рима привёл к тому, что сторонники Мария осмелели и повели открытую агитацию за возвращение изгнанников. Консулы тем временем подготовили и провели выборы магистратов и плебейских трибунов на 87 год. Выборы прошли в спокойной обстановке и без серьёзных инцидентов, но многие кандидатуры, которых поддерживали консулы, не прошли. Не был избран на должность плебейского трибуна Секст Ноний Суфена (121-87), племянник Суллы, но прошёл племянник Мария, Марк Марий Гратидиан (?-82). Правда, Сулле удалось провалить Квинта Сертория (123-72), но с ним Сулле ещё придётся иметь дело. Не лучшим образом для Суллы прошли и выборы консулов на 87 год. Сулла продвигал кандидатуру полководца Публия Сервилия Ватии (134-44), который в том же 88 году отпраздновал триумф (мы не знаем, за какие заслуги и победы, ведь в Союзнической войне Ватия не участвовал). Однако недовольство действиями Суллы во время борьбы с Сульпицием было так сильно, что Ватию прокатили на выборах. Отметим, что Ватия всё-таки станет консулом на 79 год, а позднее за свои победы получит прозвище Исаврик, но всё это будет позднее, а пока... Вот в такой обстановке консулами на 87 год были избраны Гней Октавий и Луций Корнелий Цинна (128-84). Гней Октавий принадлежал к почтенному и уважаемому семейству, и славился своей порядочностью и медлительностью. Цинна тоже был членом патрицианского семейства, но о его жизни и деятельности до этих выборов почти ничего неизвестно. Многие считают, что его отцом был Луций Корнелий Цинна, консул 127 года. Вроде бы наш Цинна был претором в 90 году и участвовал в Союзнической войне. На консульские выборы он шёл в качестве независимого кандидата: его не поддерживали ни сторонники Суллы, ни сторонники Мария, а сам Цинна обязался соблюдать все принятые Сенатом (по инициативе Суллы) законы. В результате такой кампании Цинна тоже был избран, и Плутарх пишет, что после избрания: "Цинна поднялся на Капитолий и, держа в руке камень, принёс присягу на верность, скрепив её таким заклятием: пусть будет он, если не сохранит доброго отношения к Сулле, вышвырнут из города, подобно этому камню, брошенному его собственной рукой. После этого в присутствии многих свидетелей он бросил камень на землю". По другим сведениям, Цинна произнёс подобную фразу во время своей избирательной кампании. Как бы то ни было, но Цинна недолго придерживался своих слов, однако об этом немного позднее. Кстати, когномен Цинна (Cinna) был необычен и очень редко встречался в Риме. Уже древние авторы не могли толком объяснить его значение и происхождение. Одни считали, что это слово происходит от названия корицы (cinnamomum), другие считали причиной такого названия рыжий цвет волос одного из предков Луция Корнелия (cinnabari – это карминовая краска). После проведения выборов магистратов на 87 год консулы сложили свои полномочия. Сулла отправился в Кампанию к своей армии, чтобы вести её против Митридата. Квинту Помпею тоже передали командование над армией, той, которой руководил до этого Помпей Страбон. Когда Квинт Помпей прибыл в ставку Помпея Страбона, тот сделал вид, что он подчиняется решению Сената и уступает командование армией. Во время переговоров их окружила толпа солдат и офицеров, которые делали вид, что внимательно слушают переговоры. В какой-то момент солдаты напали на Квинта Помпея и убили его. Спутники консуляра сразу же разбежались, а Помпей Страбон обратился к войскам с негодующей речью против творимого беззакония и убийства консуляра. Впрочем, наказывать никого он не стал и опять принял на себя командование армией. Когда Сулла узнал об убийстве Квинта Помпея, он не стал вмешиваться в ход событий, усилил личную охрану и поспешил со своей армией покинуть Италию. Следить за соблюдением законов в Республике теперь должны были новые консулы.

Истребление печенегов К удивлению императора печенеги охотно пошли на заключение нового мирного договора, но и этот договор они соблюдали очень недолго. Вскоре, зимой 1089/1090 года, печенеги от Кипселлы достигли Таврокома, что около Адрианополя, захватили его и сделали базой для своих дальнейших набегов. Большими отрядами печенеги продолжали рыскать по всему Балканскому полуострову и грабить мирное население. Анна Комнина так описывает ситуацию: "Между тем, бесчисленное множество скифов [печенегов], рассеявшихся по всему Западу, подвергало грабежу наши земли, и никакие поражения не могли обуздать их беспредельную дерзость. То там, то здесь они захватывали городки на Западе, не щадили селений, находившихся вблизи царицы городов, и даже доходили до места под названием Вафис-Риак [Ресий близ Константинополя], у которого воздвигнут храм величайшего из мучеников — Феодора. Множество людей ежедневно приходило туда для поклонения святому... Однако натиск скифов настолько усилился, что желающие поклониться мученику, опасаясь внезапных набегов скифов, даже не решались открыть ворота Византия". Весной 1090 года печенеги ещё ближе подошли к Константинополю, захватив Хариополь (ныне Хараболу). Император бросил на печенегов отряд архонтопулов, но молодые воины попали в засаду и были разбиты, потеряв более трёхсот человек. Тогда Алексей I поручил полководцу Татикию (1054-1099) напасть на отряды печенегов, отправлявшихся за фуражом и продовольствием. Татикий блестяще справился с заданием, уничтожив три сотни печенегов и приведя множество пленных. Вскоре к императору прибыли 500 всадников от графа Роберта I Фризского. Они доставили Алексею I в подарок 150 отборных коней, а также продали излишек своих, что очень обрадовало императора. Прибывших франков император отправил на защиту Никомедии, которую в это время собирались атаковать сельджуки. Несколько следующих месяцев прошли в частых столкновениях с печенегами: то удачных, то не очень, но решительного перевеса никто так и не добился. Алексей I пережил небольшую победу и тяжёлое поражение у города Русий, после чего укрылся в городе Цурул (ныне Чорлу), который сразу же осадили печенеги. В двухдневном сражении у стен Цурула византийцам удалось одержать победу и тем самым оттеснить печенегов от столицы. Зиму 1090/1091 года Алексей I провёл в Константинополе и был в таком угнетённом состоянии, что отправил отчаянное послание всем государям христианского мира: "Святейшая империя христиан греческих сильно утесняется печенегами и турками; они грабят её ежедневно и отнимают ее области. Убийства и поругания христиан, ужасы, которые при этом совершаются, неисчислимы и так страшны для слуха, что способны возмутить самый воздух. Турки подвергают обрезанию детей и юношей христианских, насилуют жен и дев христианских перед глазами их матерей, которых при этом заставляют петь гнусные и развратные песни. Над отроками и юношами, над рабами и благородными, над клириками и монахами, над самими епископами они совершают мерзкие гнусности содомского греха. Почти вся земля от Иерусалима до Греции и вся Греция, острова Хиос и Митилена и многие другие острова и страны, не исключая Фракии, подверглись их нашествию. Остается один Константинополь, но они угрожают в самом скором времени и его отнять у нас, если не подоспеет быстрая помощь верных христиан латинских... Я сам, облеченный саном императора, не вижу никакого исхода, не нахожу никакого спасения: я принужден бегать пред лицом турок и печенегов, оставаясь в одном городе, пока их приближение не заставит меня искать убежища в другом. Итак, именем Бога умоляем вас, воины Христа, спешите на помощь мне и греческим христианам. Мы отдаемся в ваши руки; мы предпочитаем быть под властию ваших латинян, чем под игом язычников. Пусть Константинополь достанется лучше вам, чем туркам и печенегам. Для вас должна быть так же дорога та святыня, которая украшает город Константина, как она дорога для нас. Если сверх ожидания вас не одушевляет мысль об этих христианских сокровищах, то я напоминаю вам о бесчисленных богатствах и драгоценностях, которые накоплены в столице нашей... Итак, спешите со всем вашим народом, напрягите все усилия, чтобы такие сокровища не достались в руки турок и печенегов. Ибо, кроме того бесконечного числа, которое находится в пределах империи, ожидается ежедневно прибытие новой шестидесятитысячной толпы. Мы не можем положиться и на те войска, которые у нас остаются, так как и они могут быть соблазнены надеждой общего расхищения. Итак, действуйте, пока есть время, дабы христианское царство и – что ещё важней – Гроб Господень не были для вас потеряны, дабы вы, могли получить не осуждение, но вечную награду на небеси". Впрочем, многие историки считают это послание грубой подделкой, изготовленной в папской курии для оправдания необходимости крестовых походов. В начале весны 1091 года Алексей I узнал, что печенеги собираются захватить Хировакхи и уже начали стягиваться в этот район, располагаясь по берегам Марицы. Быстро собрав войско, император прибыл в Хировакхи, всего на сутки опередив печенегов. Со стен города император увидел, что печенеги пока не собираются штурмовать город, и отправили большую часть своих воинов на сбор продовольствия. В голове Алексея I созрел замысел отражения печенегов. Утром 18 февраля 1091 года император вывел отряд своих воинов из города и с тыла напал на лагерь беспечных печенегов. Удар был таким неожиданным, что не ушёл почти никто из кочевников: одни были убиты, других взяли в плен. Отправив пленников в город, император приказал переодеть своих воинов в одежды кочевников и отправился навстречу возвращавшимся с продовольствием печенегов. Последние увидели своих соплеменников и спокойно продолжали свой путь, пока войска императора не атаковали их, нанеся печенежскому войску огромный урон. После такой убедительной победы Алексей I с триумфом вернулся в столицу, а для шутки он переодел первые ряды своего войска в печенежские одежды, чем изрядно напугал жителей Константинополя и его военачальников. Однако всё искупила радость, которая выплеснулась на улицы города при виде голов печенегов, насаженных на копья, при виде множества связанных пленников. И все дружно восхищались быстротой, с которой император одолел кочевников. Печенеги на удивление быстро восстановили свои силы и опять появились в окрестностях Константинополя уже через две недели. (Или победа возле Хировакх не была столь уж грандиозной?) Император стал спешно со всех сторон созывать воинов, он даже отозвал 500 франков из Никомедии, так что опасность для Империи была, вероятно, очень высока. Собрав внушительную армию, император отправился в район наибольшего скопления печенегов и разбил свой лагерь около крепости Хирина, что на берегу реки Марицы. Через четыре дня появилось половецкое войско, призванное императором, под командованием ханов Тугортака, Маниака и других. Некоторые историки видят в этих именах ханов Тугоркана и Боняка из русских летописей. Алексей I договорился с половцами о выдаче заложников и о разделе будущей добычи. Вскоре император переправил свою армию через реку и укрепил новый лагерь рвом. Прошло ещё три дня, к императору прибыло новое пополнение, да и половцы подтянулись к переправе. Алексей I повёл войско вниз по реке и в авангардном сражении разбил большой отряд печенегов. Печенеги попытались внести раскол в союзную армию и предложили императору новый мирный договор, но одновременно половцам они предложили союз против Империи. Половцы отклонили предложения печенегов и обратились к Алексею I с требованием немедленно начать битву с противником. Император пообещал им, что сражение состоится на следующий же день. Рано утром 29 апреля 1091 года Алексей I приказал дать сигнал к началу сражения. Византийцы и их союзники атаковали печенегов строем в виде серпа и сразу же добились заметного превосходства. Некоторые предводители печенегов попытались даже договориться с половцами и в случае неудачи сдаться им, а не византийцам, которым они не доверяли. Алексей I приказал отряду своих войск прервать контакты между половцами и печенегами. В полдень император приказал окрестным крестьянам привезти воду, чтобы напоить своих солдат и коней. Освежившиеся воины продолжали победоносное сражение, и к вечеру с печенегами было покончено. Считается, что с этого дня печенеги, как единый народ, перестали существовать, а в Империи люди радостно распевали: "Из-за одного дня скифы [печенеги] не увидели мая". Множество печенежских воинов сложили свои головы близ Хирина, много пленных попало в руки союзников, я уж не говорю о женщинах и детях. К вечеру император приказал сыграть отбой, и его войско стало возвращаться в лагерь. Поздно вечером к Алексею I прискакал Синесий и предупредил императора, что количество пленных печенегов превышает численность его армии, а рядом находятся половцы. Вдруг они договорятся с печенегами и ночью перебьют уставших византийцев. Надо срочно перебить пленных печенегов. По версии Анны Комнины, император отказался последовать совету Синесия, он только приказал сложить оружие печенегов в одном месте и усилить охрану пленников. Отдав такие распоряжения, Алексей I отправился спать, однако ночью по неизвестной причине византийцы перебили большую часть пленников. Император утром, узнав о случившемся, разгневался на Синесия, но другие военачальники заступились за него. Наибольшее впечатление ночная бойня произвела на половцев, которые забрали даже не всю добычу и, не дожидаясь рассвета, ушли к Дунаю. На следующий день император отправил им вслед причитавшуюся часть добычи, а оставшихся с ним половцев он хорошо угостил, щедро наградил и дал им охрану на пути до Дуная. Уцелевших печенегов император расселил вместе с семьями в одном из уголков Империи, а немного позже составил из них особый отряд в своём войске. Вне территории Империи остатки печенегов поселились на территории Венгрии и Руси, и там и там на подчинённом положении стражей границ. На страницах русских летописей печенеги и торки встречаются ещё несколько раз, но уже только в рассказах о борьбе русских князей с половцами, где они выступают в качестве союзников или данников русских, или при участии в княжеских усобицах. Такие упоминания есть под 1116, 1121, 1142, 1151, 1161, 1162, 1169 и 1173 годами, но под 1173 годом уже упоминаются одни только торки. После этой даты русские летописи уже не различают отдельные племена торков, печенегов, берендеев и прочих, объединяя их всех одним общим названием “чёрные клобуки”.

Деньги, определяют то, что их должны были собирать, а значит и хранить. А в случае опасности прятать. Есть клады таких денежек на кельтской территории? К тому же номинал. Как его определить? Если была линейка размеров, то где она и какая?

А обратная сторона гладкая?

Самураи и ниндзя Вот уж совсем не к месту – У парня длинный кинжал! Мукай Кёрай (1651 – 1704). Пер. В. Марковой Ну, вот и пришло наконец-то время рассказать о так называемых ниндзя – японских шпионах и убийцах, людей поистине необычной судьбы. Разве что только о рыцарях тамплиерах ходит столько всевозможных слухов, откровенных выдумок, легенд и мифов, как будто бы людям заняться нечем, кроме как сочинять про них всевозможные ужастики. К тому же, наверное, нет человека, который бы об этих самых ниндзя не слышал. В японских (и не только японских!) кинофильмах они встречаются едва ли не на каждом шагу, «меч ниндзя», можно купить через Интернет, но всем ли известно, что при этом 80 процентов информации о них носит сугубо вторичный характер! На это обратил внимание ещё английский историк Стивен Тёрнбулл, сам написавший немало книг о военном деле Японии в стародавние времена. Он отметил, что слово ниндзя и синонимичное ему слово синоби довольно часто встречаются в японских исторических хрониках. Мицуо Курэ использует слова разведчики, шпионы, ниндзя. Причем название «ниндзя» родилось в начале ХХ века. До того в различных регионах Японии этих людей называли по-разному: уками, дакко, курохабаки, кёдан, нокидзару. К XIX веку общеупотребительным названием сделалось синоби-но-моно, в переводе на русский – «тот, кто крадется». Считается, что очень многие политические убийства сделаны были именно ниндзя. Вот только это и всё, информация на уровне «одна бабушка сказала», потому что более конкретная информация о них отсутствует и почему так, в общем-то, если подумать, понятно. Музей ниндзя в Ига. У благородных воинов, какими являлись (или должны были являться) японские самураи, коварные удары исподтишка не одобрялись, хотя к ним и прибегали очень часто. Но как совместить благородство в помыслах и в делах с обращением к людям низшего сословия (а ниндзя, естественно, к самураям не принадлежали), которые должны сделать для тебя такую грязную работу, которую ты сам, однако, сделать не мог? А ведь обращаясь к ниндзя, самурай ставил себя от них в зависимость, которая вряд ли была ему по вкусу. Так что неудивительно, что самураи предпочитали о ниндзя особо не распространяться, а тем в свою очередь громкая слава была и вовсе не нужна. Но они все-таки в Японии были? Да – были, но не совсем такими, какими их рисуют многие романисты, а также наше современное кино! Экспозиции, демонстрирующие оружие ниндзя. Обычно древние источники сообщают, что тогда-то и тогда-то… в нужное место прокрался «весьма искусный синоби, который и поджег храм», или же напротив, что ниндзя-неудачника зарубили в таком-то замке, но это и все! Есть, впрочем, очень подробное описание убийства в стиле ниндзя, вот только совершил его 13-летний мальчик, желающий отомстить за своего отца. Поскольку убить ему предстояло монаха-послушника, жившего в том же монастыре, что и он сам, этот мальчик по имени Кумавака сначала притворился больным, а затем, дождавшись ночи с ветром и дождем, приступил к исполнению своего замысла. Естественно, что стражники в эту ночь спали. Жертва – некий Хомма Сабуро, в ту ночь спальню поменяла, однако мальчик его все равно обнаружил, но почему-то у него при себе не оказалось ни ножа, ни кинжала. Тогда он решил воспользоваться мечом Сабуро, но решил, что если он вытащит его из ножен, то блеск его клинка, на который может упасть свет от горящей в комнате лампы, может его разбудить. То есть это говорит о том, что в Японии многие спали при свете. Но он заметил множество ночных бабочек, облепивших раздвижные двери-седзи снаружи и рвущихся на свет. Он приоткрыл седзи, и множество насекомых тут же залетели в комнату, затмив её свет. После этого Кумавака осторожно вытащил меч из ножен, покончил с ненавистным Сабуро, и опять-таки в стиле ниндзя, сбежал. Поскольку ров был для него слишком широким и глубоким, подросток забрался на росший на его краю бамбук, и начал подниматься по стволу, отчего тот согнулся под его тяжестью, и он как по мостику оказался на противоположной стороне рва! Однако следует подчеркнуть, что он нигде специально таким приемам не учился, как не учились специально на ниндзя и те воины-самураи, которых их военачальники посылали разведать неприятеля во время войны. С другой стороны у каждого японского феодала были, скорее всего, специальные люди, целью которых являлось создание специальных шпионских сетей в княжествах противника, чтобы их господин был осведомлен о замыслах тамошних князей. Они организовывали поджоги, похищали и убивали нужных им людей, сеяли ложные слухи, подбрасывали компрометирующие документы – то есть делали все, чтобы сбить, обмануть врага и посеять в его стане раздоры. Естественно, что это были люди «вне общества», поскольку признать их существование значило бы нарушить все писаные и не писаные законы и вот поэтому-то так и сложилось, что они превратились в весьма замкнутую и таинственную касту, корни которой опять-таки ведут в древний Китай! А было так, что там примерно в VI веке было очень много буддийских монахов, бродивших по стране и живущих подаянием. Местные власти повели с ними серьезную борьбу, обвинив в извращении буддийского учения и, конечно же, в колдовстве. Монахи, в борьбе со своими притеснителями заходили так далеко, что вступали в отряды повстанцев или даже в разбойничьи шайки, где действовали подобно монаху Туку из романа Вальтера Скотта «Айвенго». Постепенно среди них сложилась собственная система выживания в экстремальных условиях, включавшая умение маскироваться и перевоплощаться, приемы оказания медицинской помощи, приготовления лекарственных снадобий, научились гипнозу и технике вхождения в транс, и ещё многому другому, что давало им шанс выжить среди опасностей, подстерегающих их повсеместно. Один из способов спастись было перебраться в Японию, но и там эта история повторилась. Крестьяне, видя бедных людей, учивших их добру, стали считать этих бродяг и отшельников единственными настоящими последователями Будды, тогда как лоснящихся от жира местных бонз совсем не уважали. Доходы их от этого упали, и правительство обрушилось на бродячих монахов с репрессиями, от которых они поспешили скрыться в горах. Вот так и появились целые кланы воинствующих монахов («сохей»). И вот в них-то, помимо всех прочих боевых искусств, и культивировались ниндзюцу («искусство скрытности»), выходящее за рамки того, что умели самураи и… вот так-то ниндзя на свет и появились! То есть сначала это были различные школы боевых искусств, а затем те люди, что в них обучались, нашли себе «занятие по вкусу»! Причем, если обобщить высказывания японских мастеров ниндзюцу, можно сделать вывод, что это всего лишь один из способов духовного и физического развития человека с целью приобретения им способностей управлять своим телом и… другими людьми с целью обеспечить выживание самому себе, своим близким, роду и племени. То есть первоначально школы ниндзюцу с военными организациями ничего общего не имели, ни по методам подготовки своих адептов, ни по своей философии. Существенные изменения в этом произошли в 1460 – 1600 годах, когда в Японии шли войны, и был большой спрос на людей подобных специальностей, а всего по стране в это время существовало около 70 кланов ниндзя. Наибольшей известностью пользовались кланы уезда Кога и провинции Ига. Уезд Кога был, можно и так сказать, под властью коалиции кланов «53 семьи Кога», а вот провинция Ига была поделена сразу между тремя большими кланами: Момоти на юге, Хаттори в центре и Фудзибаяси на севере. В двух последних районах сформировались и такие важнейшие школы ниндзя, как Кога-рю и Ига-рю. Третьим крупным центром ниндзюцу была провинция Кии. Ну, а задания «воины ночи» выполняли самые разные и далеко не всегда это были именно заказные убийства. Например, ниндзя пробирались в деревни, которыми владели чужие даймё, и пересчитывали число домов, чтобы затем понять, как много людей князья смогут призвать в случае войны. Забавно, что перед тем, как считать дома на улице, они прятали в левом и правом рукавах по две горсти камешков, а проходя рядом с домом, роняли эти камешки. После оставалось только сосчитать, сколько камней у ниндзя осталось, и задание было выполнено, так как недостача соответствовала числу домов. Так что ниндзя умели также и считать, и считали неплохо! Но при этом ниндзя никому никогда не служили, они выполняли свою работу за деньги. То есть воины-монахи, пошедшие по этому пути, были вне сложившейся в Японии системы феодальных отношений, хотя сами и обладали строгой иерархией. Высшим лидером организации был дзёнин. Его ближайшие помощники назывались тюнины. Затем следовали гэнины – бойцы. С течением времени в ряды гэнинов и даже тюнинов стали попадать не только свои, но и пришлые люди «со стороны» и в первую очередь ронины – «самураи, потерявшие своего господина». Женщины – и те становились ниндзя. В этом случае их называли куноити, а действовали они, полагаясь не так на силу, сколько на свои женские чары. Со временем у них также выработалась и своя философия (ничуть не уступающая по содержанию философии обычных, «не воинственных» монашеских школ) и свои собственные, специфические приёмы обучения. Например, считалось, что следует побеждать не противника, а сложившуюся ситуацию. Мастера ниндзюцу не рассматривали поединок с противником как самоцель, кроме самых уж крайних обстоятельств. Противника следовало устранить, если того требовали интересы дела, и когда он мешал исполнению планов, но убивать просто так никого не следовало. Ведь грамотная операция не должна была оставлять никаких компрометирующих следов, кроме тех случаев, когда такие следы специально акцентировались, чтобы направить врагов по ложному следу. Соперника воспринимали обычно как препятствие, но не объект воздействия. Добиться победы – значило выполнить порученное тебе задание, а отнюдь не прикончить оказавшуюся на твоем пути живую помеху. Все, что делали ниндзя было строго рационально. Зачем, к примеру, тратить силы на бой с противником, если можно того ослепить и незаметно от него ускользнуть? Зачем красться к часовому по осенней шуршащей траве, рискуя быть услышанным, если в него можно выстрелить ядовитой иглой из духовой трубки? Зачем вступать в групповой бой, когда можно направить преследователей по ложному следу? Да, ниндзя использовали достаточно широкий арсенал различных боевых средств. Но они также широко использовали и любые оказавшиеся под рукой предметы. И это также очень логично: ведь удушение при помощи палки намного эффективнее удушения его руками, а ударить камнем эффективнее, чем драться пустым кулаком. Однако средневековая Япония была полицейским государством в самом худшем смысле этого слова. На всех дорогах, у каждой городской и деревенской заставы стояли патрули из самураев. Если путник казался подозрительным, тщательный обыск ему гарантировался. Вот почему ниндзя должны были действовать тайно, и никак не выделяться в среде окружающих, и избегать с ними малейших столкновений. Поэтому-то они и имели при себе самый минимум снаряжения. Моток верёвки («в хозяйстве и веревочка сгодится!») или цепь, полотенце вытирать пот, посох, небольшой крестьянский нож, серп, немного еды и лекарств, кремень для добывания огня, вот и всё, что мог себе позволить тот же ниндзя, передвигающийся по дорогам Японии. Имея все это, он мог не опасаться проверки, ну а уже на месте назначения, он из подручных средств делал нужные ему приспособления, а оружие всегда мог отобрать у врага. После выполнения задания, он своё «оборудование» либо прятал, либо вообще уничтожал и вновь становился безобидным путником, идущим по своим надобностям! Вот поэтому-то для ниндзя были очень важны различные посохи, а отнюдь не мечи и кинжалы. Правда, существует путаница в их размерах. Так вот чтобы её избежать, возьмем за основу средний рост японского мужчины в начале XVII века, составлявший около 150 см. Это сегодня японцы стали намного выше благодаря пище, богатой животными белками, а в то время это было совсем не так. Длина же посоха не превышала человеческого роста (плюс высота деревянных сандалий – «гэта»), но чаще всего соответствовала расстоянию от земли до плеча. То есть она колебалась в пределах 140-160 см. Но кроме деревянного шеста это мог быть и посох буддийского монаха и тогда эффективность его как оружия, благодаря имевшимся на нем металлическим деталям обычно возрастала. Нередко применяли одновременно и два серпа: «о-гама», серп с длинной рукояткой (до 120 см) использовали, чтобы парировать и отклонять вражеские удары, а малым серпом, «ната-гама» (лезвие 15-30 см, ручка 20-45 см.) наносили удары противнику. Кусарикама – серп с цепью, применялась как самураями, так и ниндзя. Весьма «продвинутыми» (как это принято сегодня говорить) были ниндзя и в части применения различных новинок в области оружия. Так, они очень активно использовали огнестрельное оружие – в частности пытались застрелить из мушкетов Ода Набунага, и также применяли разрывные снаряды нескольких типов. Среди них были «бомбы» в мягкой, матерчатой оболочке, наполненные порохом и человеческими экскрементами, взрывы которых сеяли панику и отвлекали внимание, и настоящие «гранаты» в виде металлических шаров, с порохом и мушкетными пулями внутри. Поджигались они фитилем, пропитанным селитрой, а их взрыв внутри помещения мог привести к серьезным последствиям, будь то разрушения, а также ранения и гибель людей. Использовались разбрасываемые в траве и в темных коридорах металлические шипы, смазанные навозом либо ядом, метательные стрелки, выдуваемые из воздушных трубок – одним словом самые разные приспособления, позволяющие эффективно и быстро умертвить своего ближнего. Фури-дзуэ или тигирики – «маховая трость». Практически это большой, походный кистень с рукоятью в виде посоха монаха фури-дзуэ был схож с металлической либо бамбуковой палкой длиной около 1 метра 50 см со скрытой внутри цепью с грузиком-кистенем. Это прекрасное комбинированное оружие, которым можно колоть и наносить рубящие удары. Рукопашный бой ниндзя состоял из ударов руками и ногами в наиболее уязвимые места тела, а также разнообразные уклонения от захватов противника, падения, кувырки с перекатами и даже прыжки. Причем все, чтобы ни делал при этом ниндзя, было неожиданностью для противника! Забавно, но столь любимое киношниками черное одеяние ниндзя, никак не принадлежит им самим, хотя оно и описано в романах и мы видим эту одежду в кино. «Ночью все кошки серы» – люди заметили ещё в незапамятные времена. Поэтому и ночные одеяния ниндзя были пепельного, желтовато-коричневого или темно-серого цветов и оттенков, так как чёрный костюм был заметен в темноте на фоне более светлых предметов. При этом оно имело мешковатые очертания, деформирующие очертания фигуры. Ну, а днём ниндзя надевали одежду крестьян, ремесленников, монахов, которая позволяла им слиться с толпой. Ниндзя - рисунок знаменитого Хокусая. Да, но откуда же взялся тогда чёрный костюм, приписываемый ниндзя? А это одеяние мастеров-кукловодов в японском кукольном театре бунраку. Кукловод, одетый во все черное находился во время спектакля прямо на сцене, и зрители его «не видели». И вот когда в пьесе уже другого театра – кабуки хотели показать убийство, которое якобы совершил ниндзя, то убийцу одевали в этот черный костюм кукольника – чем подчеркивали, что его никто не видел! Что ещё входило в снаряжение ниндзя, так это шесть очень важных предметов (рокугу), хотя он и не всегда имел их при себе все. Это амигаса (сплетенная из соломы шляпа), кагинава («кошка»), сэкихицу (грифель для письма) или ядатэ (чернильница с пеналом для кисточки), якухин (небольшая сумка с лекарствами), цукэдаке или утидакэ (емкость для тлеющих углей), и сандзяку-тэнугуи (полотенце), ведь в Японии климат душный и влажный. Самое интересное, что развитие сословия ниндзя шло практически параллельно со становлением самурайского сословия, хотя в японской культуре их всегда противопоставляют друг другу и вот почему. Если самурай считал безнравственным убивать из засады, то за него это делал ниндзя. Если самурай считал для себя непристойным тайно проникнуть в дом врага, то он опять-таки нанимал для этого ниндзя. Ну, а в итоге получалось так, что белое, как ему и положено, оставалось белым, а черное – черным. Честь самурая оставалась незапятнанной, а враг лежал на татами с клинком в груди. То есть друг без друга они обходиться не могли, ведь самураи обеспечивали ниндзя заработком, но и для самураев признать наличие своей зависимости от ниндзя было бы совершенно невозможно. Среди цветов – вишня, среди людей – самурай. Средневековая японская пословица. Путь самурая был прям, как пущенная из лука стрела. Путь ниндзя – извилист, подобно движению змеи. Самураи старались быть рыцарями, и открыто сражались под своими знаменами. Ниндзя предпочитали действовать под знаменем врага, под покровом ночи, смешавшись с воинами противника. Однако мастерство – всегда мастерство и им нельзя не восхищаться. Восхищение мастерством ниндзя проглядывается в старинных японских повествованиях то тут, то там, и скрыть его оказалось просто невозможно. «Чеснок» ниндзя был почему-то устроен сложнее европейского… Например, вот что в «Букэ Мэймокусё» написано о том, как обычно действовали ниндзя во время войны: «Синоби-мономи были людьми, используемыми в тайных операциях; они поднимались в горы, маскируясь под сборщиков дров, и собирали информацию о противнике... Они были непревзойденными мастерами, когда дело касалось передвижения по вражеским тылам в ином обличье». Не было проблем для них и проникнуть в замки врага. Для этого достаточно было обрить голову и замаскироваться под комусо – нищенствующего монаха, играющего на флейте. В летописи сегунов Асикага приводится документальное свидетельство, подтверждающее, что ниндзя из Ига или Кога действовали подобным образом: «Что касается ниндзя, говорят, что они были из Ига и Кога, и свободно проникали во вражеские замки. Они наблюдали за тайными событиями и воспринимались окружающими как друзья». Вспомним художественный фильм «Сёгун», где бывший монах-христианин, вернувшийся к религии отцов и ставший переводчиком у Блэксорна, отправился на разведку, переодевшись монахом. Единственная проверка, которой его подвергли, состояла в том, что его заставили снять шляпу, посмотреть на прическу. Здесь же рассказывается о том, как люди из Ига действовали на войне. Так в войске сегуна Ёсихиса при Магари был несколько известных синоби. И когда он напал на Рок-каку Такаёри, семья Каваи Аки-но-ками из Ига, верно заслужившая его благодарность при Магари, вновь показала себя очень умелыми синоби. Все восхищались действиями людей из Ига и вот так пришли к ним известность и слава. В «Сима кироку» можно прочитать, что «сю* из Ига тайным образом забрались в замок и зажгли его, и это стало сигналом к началу штурма, а «Асаи Сан-дайки» сообщается, что синобо-но-моно из провинции Ига были специально наняты для того, чтобы поджечь замок. Из этих текстов видно, что самураи, вернее, скажем так – военачальники самураев, могли нанимать синоби для поджога замков, которые самураи собирались штурмовать, и… открыто восхищались их мастерством. Да и было чем восхищаться! Так, когда самураи осаждали замок Саваяма, ниндзя в количестве 92 человек свободно вошли в него, предъявив пропуска… в виде фонариков из бумаги с нанесенными на них изображениями мона владельца замка. Перед этим кто-то из них украл один такой фонарик, по образцу которого были сделаны его копии. И вот, держа их в руках, эти ниндзя свободно прошли главные ворота замка, и никто их не остановил. Понятно, что те, кто их видел, даже подумать не могли, что это «агенты врага». Зато внутри, не привлекая к себе внимания, ниндзя, подожгли этот замок одновременно во многих местах, и это вызвало не только сильнейший пожар, но и панику среди защищавших его самураев! Изображений нападений ниндзя в японской живописи мало. Видимо, сами японцы считали, что гордиться тут нечем. Но «люди из Ига» не были при этом в вассальной зависимости ни от кого, а были именно наемниками, которым за службу платили, причем не так как самураям, получавшим, как известно, рисовые пайки за все время службы, а за конкретно выполненную работу. Правда, в какой форме осуществлялись эти платежи – деньгами или в тех же коку риса неизвестно, самураи считали непристойным делом говорить о деньгах и вслух эту тему никогда не обсуждали. Кроме поджогов в период Сэнгоку, отмечают военные хроники того времени, синоби или ниндзя приглашали для выполнения и других задач. Например, они исполняли обязанности кантё (шпионов), находившихся в тылу неприятеля, выступали в роли тэйсацу (разведчиков), которые действовали в «прифронтовой полосе», и кисё («нападающих из засады»), то есть тайных убийц, жертвами которых становились люди из начальствующего состава противника. Были среди них даже такие люди, как коран («сеятели слухов») – своего рода агитаторы древности. Однако необходимо отличать профессиональных ниндзя, которые передавали свои навыки из поколения в поколение, таких, как ниндзя из Ига, от обычных самураев, которые по поручению своих сюзеренов выполняли различные секретные миссии на территории противника и, в частности, играли роль «засланных казачков». Ниндзя – дартс. Кстати, ответить на вопрос, почему среди ниндзя было так много людей из Ига и Кога совсем не трудно, если посмотреть на карту Японии. Обе эти территории – это труднодоступный район гор и лесов, куда было трудно добраться армейским частям, где было трудно воевать, а вот защищаться от врага и прятаться, напротив, очень даже легко! Здесь также нужно отметить, что профессиональных ниндзя никогда не было много. Токугава Иэясу нанял однажды 80 ниндзя из Кога, чтобы те пробрались в замок клана Имагава. Известны отряды в 20, 30, и даже 100 человек, но и не больше, тогда как во многих художественных произведениях, будь то роман или кинофильм, ниндзя нападают чуть ли не целыми толпами. Оружие самурая против оружия ниндзя. Кстати, и сам Токугава Иэясу никогда не стал бы сегуном, если бы не ниндзя из Ига. Именно ниндзя из Ига во главе с Хаттори Хандзо провели Иэясу тайными тропами через земли Ига до провинции Микава, где он оказался в безопасности, и тем самым спасли ему жизнь. Зато с наступлением в Японии «мира Токугава» спрос на их услуги сразу же резко упал, а их искусство стало приходить в упадок. И хотя в военном законодательстве сегуната от 1649 года была даже статья, разрешающая дайме с доходом в 10000 коку нанимать ниндзя к себе на службу, никакой особой нужды в этом уже не было. Зато именно в это время по аналогии с героизацией своего самурайского прошлого в Японии начинают распространяться самые нелепые мифы о ниндзя, якобы умевших летать и ходить по воде «яко посуху». Типичный «водяной паук». Один на одну ногу, другой – на другую и… вперед, через реку, опираясь на шест! Известна, например, книга «Бансэн Сюкай» (в переводе это означает «Десять тысяч рек впадают в море») – нечто вроде пособия по ниндзюцу с многочисленными рисунками, снабженными пояснениями. Однако относиться к тому, что в ней написано, нужно критически, причем в большей степени, чем это позволил себе тот же британский историк Стивен Тернбулл. Например, в одной из своих книг он приводит иллюстрацию из этой книги с изображением устройства под названием «водяной паук» (мидзугумо), якобы, позволявшего ниндзя без особого труда «ходить по воде». На деле, достаточно вспомнить школьный курс физики и закон Архимеда, чтобы понять, что тот, кто его придумал, сам никогда это устройство не использовал. Нашлись люди, которые провели с ним опыты и все они закончились неудачей. И дело отнюдь не в том, что они не знали каких-то «тонкостей» обращения с этим «водяным пауком». Просто подъемная сила этого деревянного мини-плотика очень мала и ее хватает только на то, чтобы держать на поверхности воды предмет весом не более 2,5 кг. А ведь в данном случае речь идет о взрослом мужчине, пусть это даже и японец-ниндзя! И вывод однозначен: это приспособление не годится ни для передвижения по воде, ни для того, чтобы форсировать болота. Но зачем тогда автор «Бансэн Сюкай» все это написал и поместил рисунок «паука» в своей книге? Это загадка, над которой историки бьются и по сей день. Может быть, он сам не проверял работу «водяного паука», а может быть даже и просто решил пошутить, хотя внешне все, что он понаписал и выглядит очень эффектно. Столь же неудачен и способ форсировать водную преграду, засунув ноги в две деревянные шайки – тару-икада, соединенных веревкой, чтобы ноги в них не разъезжались. Стивен Тернбулл указывает, что это плавучее средство «должно быть весьма неустойчивым», однако на деле оно просто не работает так же, как и мидзугумо! С другой стороны в этой книге есть ряд интересных и легко реализуемых предложений по части тайнописи, связи флажками, и разведки вообще. Но разве не о том же самом писал в свое время и Роберт Баден-Пауэлл - основатель скаутского движения и автор 32 книг по скаутингу. Вот только его советами пользоваться можно, а вот удивительным и внешне эффектным мидзугумо разведчиков синоби, увы, нельзя! Есть просто удивительные книги по ниндзюцу, которые приводят впечатляющие списки разнообразных приспособлений, которые якобы пользовались ниндзя. Это всевозможные фонари, ночные светильники, «огненные свечи», стрелы, долгогорящие факелы, трубки чтобы дышать под водой и подслушивать через стену, лодки, некоторые можно было разбирать и устанавливать на них орудия, что имей они у себя все это арсенале, в поход за ними должен был бы идти целый караван со снаряжением. А уж времени сделать все это нужно было бы так много, что ниндзя потребовалась бы целая фабрика (и не одна!), чтобы все эти «тайные» гаджеты произвести! Но и этого авторам иных книг показалось мало! В 1977 году некий Хацуми Масааки написал книгу «про ниндзя», и там есть такие диковинные виды оружия и приспособления, что их больше нет ни в одном древнем тексте. Считается, что она рассчитана на детей, и может быть, что он просто придумал что-то вроде сказки. Однако беда в том, что многие доверчивые люди приняли его работу всерьез так, что на его удочку попался американец Донн Дрэгер – исследователь японских боевых искусств. Он тоже написал книгу «Нин-дзюцу: искусство быть невидимым», куда ничтоже сумняшеся «вставил» многие изобретенные господином Хацуми аппараты. Ну, а после эту «ценную информацию» у него позаимствовал, к несчастью, и ряд наших российских авторов. Во всяком случае, в Интернете все эти «открытия» есть! Как вам нравится, например, подводная лодка, у которой над водой выступает нос огромного дракона? Балласт из мешков с песком, гребут на нем люди веслами, запас воздуха рассчитан на несколько часов, так что можно приблизиться к неприятельскому кораблю и пробуравить в нем дырки. Для этого на «подлодке-драконе» предусмотрен даже специальный шлюз! А вот кагю – «огненный бык», и это еще интереснее. На рисунке мы видим деревянного быка, поставленного на колеса, из пасти которого напором воздуха, подаваемого мехами, извергается горящая нефть. Быка толкают два ниндзя. Но как, где и каким образом у ниндзя могла бы появиться возможность: во-первых, это «огнедышащее чудо построить», во-вторых – доставить его не место действия, и, в-третьих – его использовать? Огромный камень, если подвесить его на опорах, следовало отводить назад, потянув за канат, чтобы он как маятник шел вперед и бил бы в стену вражеского замка. Самые прочные сооружения не выдержали бы его ударов. Но посмотрите, по какой дуге этот камень должен был перемещаться, и с какого расстояния и какой высоты падать. Получается, этой «машине» следовало быть просто нереально огромной. Хацуми Масааки сообщал, что ниндзя привязывали себя к воздушным змеям ямидако и парили над территорией врага, изучали его расположение, да еще и стреляли по наземным целям из лука! Они также могли незаметно высаживаться с таких змеев в тылу противника. Действительно, японцы были мастера запускать большие воздушные змеи. И логично предположить, что они могли сконструировать змея, который был бы способен поднять человека в воздух, чтобы наблюдать за врагом. Так в российском военно-морском флоте в начале ХХ века змеи с наблюдателем на борту на море запускались. Но для чего все это требовалось ниндзя, которым в одежде монахов были открыты любые ворота, непонятно? Сообщается, что они имели также легкие планеры, которые запускались с помощью гибких бамбуковых шестов и канатов – то есть это было что-то вроде огромной рогатки. В итоге, планер вместе с пилотом взлетал в воздух и перелетал любую высокую стену. Более того, в полете ниндзя якобы мог еще и бомбы бросать на врагов. Наконец, что это именно ниндзя придумали прообраз танка, о чем Дрэгер на основании книги Хацуми написал, что для быстрого проникновения в лагерь врага, находящийся в глубоком ущелье или у подошвы горы, ниндзя использовали «большое колесо» дайсярин – повозку на высоких деревянных колесах. Между ними подвешивалась гондола с бойницами, через которые находившиеся в ней ниндзя могли стрелять из ружей или опять-таки бросать гранаты. И если со склона горы вниз неожиданно устремлялась не одна, а десятки таких «танков», то голову теряли даже самые отважные бойцы. Повозки давили людей колесами и поражали огнем – вот вам и первые танки, пусть даже и без мотора! Ну что тут сказать? Это даже уже и не история и не фантазия, а… клиника! Узнали бы об этом самураи – вот они, наверное, бы умирали со смеху, хотя сегодня есть люди, которые верят во всю эту чушь, ведь написали это кто? Японец и американец! А уж они-то, конечно, все знают! Ну, а если говорить серьезно, то известно, что ниндзя в последний раз использовались правительством Японии в 1853 году, когда к ее побережью подошла эскадра коммодора Мэтью Перри с 250 орудиями на борту «открывать» ее для пользы иностранцев. Тогда на флагманский корабль Перри прокрался ниндзя Савамура Ясусукэ, который должен был добыть там секретные бумаги пришельцев. Хотя он и добыл бумаги, выяснилось, что все его труды оказались напрасны: в них были не секретные приказы, а фривольные стихи, которые джентльмену считалось неприличным читать в кругу приличных дам, и вот тут-то и оказалось, что американский коммодор хранил эти стишки куда надежнее важных документов… Тут нужно вспомнить, что самым первым японским ниндзя с полным правом может считаться и самый первый самурай – принц Ямато-Такеру, который надел женскую одежду и при помощи этого маскарада пошел и убил двух братьев Кумасо… *Воинское подразделение (яп.) Самураи и сохеи Все бегут посмотреть... Как стучат деревянные подошвы По морозным доскам моста! Мицуо Басё (1644 – 1694). Перевод В. Марковой История военного дела самураев, их оружия и доспехов, судя по отзывам, вызвала большой интерес у читателей. Поэтому имеет смысл продолжить эту тему и рассказать еще и о третьей по значимости, после самураев и пехотинцев асигару, военной силе Японии – монахах буддийских монастырей! В романе Р. Киплинга «Ким» можно прочитать о том, что еще в конце ХIХ века буддийские монахи монастырей в Гималаях, дрались друг с другом (выясняя отношения между монастырями!) при помощи прорезных железных пеналов для письменных принадлежностей! Ну, а еще раньше, те же монахи не брезговали брать в руки и оружие посерьезнее… Гигантская статуя Будды Амиды. Котоку-ин, Камакура, Япония. Ну, а начать наш рассказ следует с того, что, как и в Европе, где конные рыцари со временем разделили славу на полях сражений с пехотинцами, в Японии то же самое имело место с самураями и асигару. При этом даже своим вооружением последние походили на европейских пикинеров и аркебузиров, что лишний раз доказывает, что законы войны непреложны и одинаковы для всех частей света, хотя местная специфика в любом деле, безусловно, присутствует. Например, в Японии, самураям приходилось значительно чаще, чем тем же самым европейским рыцарям, воевать… с кем бы вы думали? С монахами, которые прекрасно умели владеть оружием и, не задумываясь, пускали его в ход. Да, в Европе духовные лица тоже воевали – руководили войсками, а то и сами вступали в бой. Достаточно вспомнить нашего русского поединщика инока Ослябю, да и западноевропейских рыцарей-монахов. Впрочем, если уж оружие в Европе брал монах, то ему следовало придерживаться некоторых правил: ну, скажем, сражаться «без пролития крови», то есть стараться пользоваться не мечом, а булавой без шипов, хотя на рыцарей духовно-рыцарских орденов, таких как госпитальеры или тамплиеры, это требование и не распространялось. Не следовало иноку брать в руки арбалет, попавший под проклятие нескольких соборов, ну а во всем остальном он мало чем отличался от других воинов. Ну, а вот в Японии, в случае с монахами все было совсем не так. Получилось, что именно они стали своего рода «третьей силой» в стране, хотя в основе их воинственности лежало все то же самое – жажда богатства, влияния и власти! Началось же все с того, что когда столица государства была перенесена из Нара в Киото, старые храмы Нара и новые храмы – основанные на горе Хиэй – монастыри Энрякудзи и Миидэра вздумали зачем-то враждовать, причем из-за вопросов веры. Чтобы примирить их в августе 963 года во дворце императора был проведен диспут, куда из монастырей в Нара и с горы Хиэй пригласили по двадцать монахов. Но диспут оказался безрезультатен, договориться им на нем не удалось, напротив, он только лишь подлил масла в огонь этих монастырских раздоров. Но и в самих монастырях тоже не все было гладко. В 968 году монахи монастыря Тодайдзи вступили в драку с соседями из монастыря Кофукудзи. Причина драки – спорный участок земли, о котором они не сумели договориться. В 981 году прошли выборы настоятеля монастыря Энрякудзи, в результате которых его монахи образовали две партии и даже предприняли попытку убить одного из претендентов. С другой стороны богатства храмов, которые быстро росли, сделались заманчивой приманкой и для вождей самурайских кланов, готовых на время забыть о религии ради золота. Правительственным сборщикам налогов тоже нужно было золото, к тому же на монастырских землях они чувствовали себя куда смелее, чем на «дарованных» самураям земельных участках. Вот почему монастыри горы Хиэй посчитали нужным иметь свои собственные армии, чтобы давать отпор любой агрессии от кого бы она ни исходила. Монастырь Кофукудзи также последовал их примеру, в особенности после того, как монахи из Энрякудзи решились напасть на святилище в Киото, которое принадлежало Кофукудзи. В результате самые крупные монастыри в Киото и Нара оказались местом сборища тысяч вооруженных людей, которых они использовали по своему произволу, чем создавали массу проблем не только для императора, но и грозили смертью и разорением рядовым жителям Киото. Храм Каннон-до в храмовом комплексе Миидэра. В Японии воинствующих монахов стали называть словом «сохей», которое на письме состоит из двух иероглифов: первый – «со» означает «буддистский монах или священник», а «хей» – «воин либо солдат». Было и еще одно слово: «акусо», которое можно перевести, как «злой монах». Интересно, что на поле брани они ничуть не уступали формирующемуся сословию самураев, причем многие монастыри убеждали людей стать монахами только для того, чтобы обучиться воинскому мастерству. Понятно, что такими рекрутами в большинстве своем оказывались беглые крестьяне, а то и преступники, и вот они-то и сражались за свои монастыри. Будде служили лишь некоторые, своего рода элита, но даже многие монахи и священники высокого ранга – гакусё (ученые-монахи) охотно шли в бой, если была такая необходимость. В районе Киото центром беспокойств являлась гора Хиэй, поэтому здесь воины-монахи получили название ямабуси («воины горы»). Нужно отметить, что изначально название «ямабуси» относилось только к воинам секты Сюгендо. Эти монахи обычно занимались духовными практиками и никогда организованных армий не создавали. Но так как иероглиф «яма» означает «гора», то и выходцев с горы Хиэй стали ошибочно называть «горными монахами», хотя к секте Сюгендо они никакого отношения не имели. Храм Энрякудзи на горе Хиэй. Конечно, главным видом оружия монахов был страх, ведь монах мог проклясть любого, а это было очень страшно. Так же у каждого из них были четки, нередко весьма крупные и тяжелые, и они были готовы в любую минуту «велеть своим бусинам» обрушиться с проклятием на голову того, кто обижал монаха, а это было очень даже весьма «весомое проклятие»! Особенно это действовало на придворных, в жизни которых религия играла очень важную роль и которые искренне верили во всевозможные предзнаменования и предсказания. Так что гора Хиэй была для них настоящим священным местом, хотя этот дом божий уже давно стал настоящим логовом разбойников. Вероятно, что четверо из каждых пяти монахов-воинов не проходили даже настоящего обряда посвящения, а ограничивались только символическим бритьем головы. Микоси. Еще одним средством воздействия на непокорных, кто бы они ни были, являлся большой переносной и богато украшенный позолотой микоси (ковчег), в котором, якобы обитало божество. Его переносили на длинных шестах нередко двадцать монахов сразу, настолько они бывали велики. Любой враждебный выпад против микоси расценивали как нападение на само божество со всеми вытекающими из этого последствиями, и обычно на такое святотатство никто не решался. И вот такие микоси монахи просто приносили в поселок или в город и ставили посреди улицы, а сами шли к себе на гору. Так они и стояли там, внушая страх горожанам, и мимо них на узкой улице было не пройти, вот и приходилось все требования монахов удовлетворять. Да и как было этого не сделать? Вот так современные монахи носят микоси. Распри между монахами возникали из-за земель или собственного престижа и заканчивались обычно сожжением враждебного монастыря. Например, в 989 и 1006 гг. Энрякудзи выступил против Кофукудзи. В 1081 году Энрякудзи в союзе с Миидэра воевал с Кофукудзи, причем монахи Кофукудзи напали на Миидэра, захватили много добычи, а затем его сожгли. Затем, в этом же году, Энрякудзи поссорился уже с Миидэра и его монахи опять его сожгли. В 1113 году они также сожгли храм Киёмидзу из-за возникших разногласий по поводу избрания тамошнего настоятеля, а в 1140 году Энрякудзи объявил войну храму Миидэра, после чего в 1142 году теперь уже монахи из Миидэра напали на Энрякудзи. То есть получалось так, что войны между монастырями практически шли непрерывно. Павильон Бисямон-до в комплексе Миидэра префектуре Сига. Об ожесточенности боевых действий между монастырями свидетельствует пример с сожжением в 1081 году монастыря Миидэра, где было уничтожено 294 зала, 15 помещений, в которых находились священные сутры, 6 звонниц, 4 трапезных, 624 монашеских келий и более 1500 жилых домов – то есть практически все монастырские постройки. Обозлившись, монахи Миидэра напали на Энрякудзи, собрав большую армию. Правительству эта братоубийственная война не понравилась, и оно послало солдат, чтобы их усмирить. Однако итогом вмешательства стали слухи, что оба монастыря решили объединить усилия и вместе напасть на Киото. Императорский двор обратился к самураям, поскольку только они могли справиться с распоясавшимися монахами, а для защиты столицы был даже назначен сёгун Минамото Ёсииэ. Самураи укрепили столицу, но ожидавшегося нападения так и не произошло, и звание это он с себя сложил. Прошло 10 лет, и в 1092 году императорский двор вновь был вынужден приглашать Минамото воевать против монахов, потому что те послали на Киото большое войско. Только увидев силы Минамото, монахи с неохотой отступили. Тем не менее, несмотря на все их бунтарство, император продолжал дарить монастырям земли, золото и серебро. Возможно, таким образом, двор надеялся завоевать их расположение и заручиться божьей милостью, однако подарки монахи принимали охотно, а вот со всем остальным не спешили. Зато каждый раз, когда правительство пыталось вмешиваться в дела духовенства, монахи поднимали страшный шум, и ярость их была такова, что тут же выплескивалась на улицы столицы. Причем правительство имело силы, чтобы оказать на монастыри давление, но все, кто ему подчинялся, были слишком уж ревностными буддистами и просто не могли поднять руку на монахов, хотя те того явно заслуживали. Самурай с двуручной палицей канабо. Ксилография Утагава Куниёси (1797 – 1866). Впрочем, страх перед божеством даже в то время имел место далеко не всегда. Например, в 1146 году молодой самурай, которого звали Тайра Киёмори, пустил в стоящий посреди улицы микоси, стрелу. Она ударила в висевший перед ним гонг, раздался звон, что было воспринято как неслыханное святотатство. В ответ на это монахи Энрякудзи направили в Киото 7 000 воинов-монахов, которые прошли по его улицам, призывая на всех встречных всевозможные проклятия, а затем еще и потребовали выслать Киёмори из столицы. Императора уговаривали, чтобы он подписал указ об изгнании, но двор, понимая от кого зависит его безопасность, оправдал Киёмори, хотя и потребовал от него заплатить небольшой штраф. До-мару эпохи Намбокутё, XIV век. Токийский национальный музей. Два века монахи Энрякудзи не менее семидесяти раз с оружием в руках приходили к императору с разными требованиями, и это не говоря о распрях между самими храмами и также внутри них. Именно храмы не дали осуществить земельную реформу и вынудили двор выбрать в качестве противовеса их силе самураев, как в самой столице, так и в удаленных от нее провинциях. Более того: эпоха владычества военных кланов в Японии началась тоже из-за них, так как своими нападениями на столицу они показали, что без самураев император ну просто не может теперь обойтись! Отрекшийся от власти император Сиракава, выгнавший из своего дворца монахов во время одного такого похода на столицу, сказал о них так: «Хоть я и правитель Японии, но есть три вещи, над которыми я не властен: водопады на реке Камо, падение игральных костей и монахи с горы Хиэй». Харамаки-до XV век. И это замечание было вполне оправданным. Мало того, что воинственные монахи принимали участие во многих войнах X-XIV вв., они еще и смещали императоров с трона и… ничуть не уступали самураям в бою! Самое интересно, что облик буддийского монаха за все последние двенадцать столетий совсем не изменился: так что современные монахи, которых можно сегодня увидеть на горе Хиэй, очень похожи на своих предшественников эпохи самураев! Сохей в полном вооружении. Фотография середины ХIX века. Токийский национальный музей. Существует два иллюстрированных свитка, на которых воины-монахи изображены во всех подробностях. Первый называется «Тэнгу дзоси». В нем монахи показаны в широких тяжелых рясах с капюшонами, закрывающими лица. Верхняя одежда могла быть черной или желтой, иногда ее подкрашивали маслом клевера, что давало ей светло-коричневый оттенок, а иногда она могла быть просто белой. На многих из них рясы надеты поверх доспехов, которые, если судить по форме кусадзури, представляли собой простые до-мару пехотинцев. Некоторые вместо обычных капюшонов носили повязки хатимаки. Свиток «Касуга гонгэн рэйкэнки» показывает сохев Кофукудзи. Хотя они и являются монахами, своим монашеским одеяниям они явно предпочитают более практичные доспехи. Главным оружием монахов являлась нагината, или, например, такой ее вариант, как собудзукири нагината, с клинком, достигавшим более метра в длину. Под кимоно надевалась набедренная повязка-фундоси, неизменно белого цвета, хотясамо кимоно могло быть и белым, и желто-коричневым, и насыщенного шафранного цвета. Поверх него могла быть надета черная с широкими рукавами «мантия», которую шили из очень тонкой, полупрозрачной ткани. На ногах носили белые носки-таби и соломенные сандалии-варадзи. Ноги до колен могли обматываться чем-то вроде обмоток – кяхан. Деревянные сандалии гета – специфическая японская обувь была также очень популярна среди воинствующих монахов. Во всяком случае, многие из них изображены обутыми именно в эти забавные деревянные сандалии. Гета имели вид миниатюрных скамеечек, но при этом их всегда вырезались из целого куска дерева. Для европейца это обувь кажется странной, но японцы отлично умеют ее носить и считают удобной. Таби и гета. В некоторых случаях просторные рукава кимоно скрывали наручи-котэ, которые представляли что-то вроде холщового рукава, на который нашивали металлические пластинки, покрытые лаком. Монахи вполне могли носить шлемы, что доказывают изображения, на которых они одеты в полные доспехи и практически неотличимы от самураев. Варадзи. Известно, что среди монахов было немало искусных стрелков, и они активно использовали лук и стрелы, о чем, например, сказано в «Хейко Моногатари», где в описании вооружения монахов луки и стрелы опять-таки упоминаются перед всеми остальными видами оружия: «Все они отважные воины, вооружены луками и стрелами, мечами и нагината, каждый из них стоит тысячи обычных воинов, им все равно, кого встретить в бою: бога или дьявола». На этой ксилографии Утагава Куниёси изображен известный японский полководец эпохи Сэнгоку Уэсуги Кэнсин. Он был буддийским монахов, о чем свидетельствует и его головной убор, но отнюдь это не мешало ему воевать. Когда в Японию попало огнестрельное оружие, монахи научились им пользоваться одновременно с самураями, и успешно использовали его в боях. Характерной чертой воинов-монахов были штандарты с написанными на них буддийскими лозунгами. Обычно это были нобори, закрепленные па стандартном Г-образном древке. Обычно на них писалась молитва Будде: «Наму Амида Бутсу» («Приветствуем Будду-Амида»). Встречалась еще и такая надпись: «Тот, кто наступает, будет спасен, отступающий отправляется в ад», и воины секты Лотоса имели на нем девиз: «Наму Mёxo Peнге Кё» («Приветствуем Лотос Божественного закона»). Сектанты из Исияма-Хонгандзи несли на своих штандартах изображения журавля. Могущество монахов было сломлено окончательно только Иэясу Токугава, и то только тогда, когда он победил своих противников в битве при Сэкигахара. До этого справиться с ними окончательно не мог ни один из его предшественников. Автор Вячеслав Шпаковский http://topwar.ru

Малышка Меткий Выстрел Он выстрелил раз, и выстрелил два, и свистнула пуля в кусты… По-солдатски стреляешь, – Камал сказал, – посмотрю, как ездишь ты! («Баллада о Западе и Востоке», Р.Киплинг) Какими только талантами не известен род человеческий. Мировая культурная история знает тысячи известных поэтов и музыкантов, великих художников и ученых, прославленных «умов» и путешественников. Но на пьедестале личностей с уникальными способностями не затерялись и те, кто сумел проявить свои природные возможности, занимаясь охотой и стрельбой, то есть отнюдь нетрадиционными видами деятельности. Да-да, речь пойдет о стрелках, и не просто обо всех метких стрелках, которых, в общем-то, известно очень много. Рассказ пойдет о самой известной в Америке женщине-стрелке, имя которой до сих пор вспоминают даже самые не заинтересованные стрельбой американцы. Причем большинство знали ее даже не по имени, а по артистическому псевдониму – Малышка Меткий Выстрел! Энн Оукли. Родилась она в 1860 году в графстве Дарк, в семье фермера, и получила при крещении имя Феби Энни Мозес, хотя и в историю вошла как Энни Оукли. Ей не было и 10 лет, а она уже научилась стрелять из револьвера и совершенно не боялась ни грохота, ни огня. В 12 лет семья осталась без отца, и именно юная Энни взялась обеспечивать семью охотой. А в 15 лет в здании городской оперы города Цинциннати в состязании с местным мастером стрельбы Фрэнком Батлером она одержала свою первую официальную победу. Френк Батлер был амбициозен, и как всякий мужчина тут же пожелал взять реванш. Но пораженный мастерством девушки, узнав ее поближе, он признал победу Энни вполне заслуженной. Ну, а потом, как это бывает в таких случаях очень часто, между Фрэнком и Энни возникла симпатия, а затем и любовь. Влюбившись в молодую девушку, Батлер предложил Энни руку, сердце и… свой меткий глаз. И та не раздумывая, согласилась. Так начались ее выступления в бродячем цирке. Это и стало основным источником дохода супругов. Талантливая артистка совершала меткие выстрелы в обрез сигары своего мужа и сбивала с нее пепел. Вот тогда-то Феби Энни Мозес и приняла сценическое имя Энни Оукли и с ним она вошла в историю. В ковбойской шляпе, гетрах и плиссированной юбке она запрыгивала на лошадь и на скаку расстреливала разноцветные шары; их работники цирка подбрасывали в воздух. Поставленная на ребро игральная карта, перед тем как упасть на стол, поражалась на расстоянии 30 метров несколькими стремительными выстрелами, причем артистка проделывала в ней по 5-6 отверстий. Простреленные карты расхватывали зрители в качестве «сувениров от Энни». И это далеко не единственные трюки из уникального репертуара девушки. Ей, например, удавалось попасть налету в центр десятицентовой монеты. А затем Энни и Фрэнк встретили знаменитого Уильяма Коди – Буффало Билла и он предложил им работать в его шоу «Дикий Запад». И чего в нем только не было! Программа шоу Буфалло Билла отличалась фееричностью и зрелищностью, восхищение зрителей доходило, буквально, до дрожи в коленках и мурашкам по телу. О том, какое впечатление, особенно, на переселенцев из Европы, первый раз оказавшихся в США, производило это шоу, хорошо описано в первой книги «Харка – сын вождя» из трилогии романа немецкой писательницы Лизелотты Вельскопф Генрих «Сыновья Большой Медведицы», где как раз есть его описание. По сцене скакали ковбои и стреляли в цель на скаку, индейцы нападали на почтовую карету, привязывали одну из пассажирок к доске и набивали на ней ее контур ножами, ну и номера авторской, исключительно меткой стрельбы – там все это было, так что даже высокая плата за вход никого не останавливала! Работать в нем они начали в 1885 году, причем сразу со своей собственной программой! При этом выступление Энни всегда стояло первым номером. Молодая артистка с исключительной серьезностью подходила к выполнению своих номеров. Программу своих выступлений она выстраивала по принципу «от простого - к сложному». От профессионального артиста всегда требовалось тянуть интригу и, главное, не напугать детей и впечатлительных взрослых. Поэтому в самом начале выступления она стреляла из револьвера 22-ого калибра, а сам вид молодой симпатичной девушки оставлял приятные ощущения у «маленьких зрителей». Овладев вниманием публики, артистка переходила от револьвера к более мощному оружию, выстрелы делались более громкими, но это уже ни у кого не вызывало паники. Ну и понятно, что проблем с оружием у нее никогда не возникало. В целях рекламы своей марки фирмы Кольта и Винчестера могли позволить себе бесплатно предоставлять Энни штучные материалы своего оружия. Каждый, недавно изготовленный образец оружия, эти фирмы презентовали девушке. А ее мнение считалось самым объективным и авторитетным для производителей оружия. Проработав 17 лет в труппе Буфалло Билла, Энни приобрела широкую известность у американской публики. Здесь же произошло ее знакомство с вождем индейского племени сиу Сидящим Быком – Ситтинг Буллом. Это был очень известный человек в штатах. Отряд генерала Кастера у реки Литтл Биг Хорн в 1876 году был уничтожен индейцами сиу и арапахо как раз под его руководством. В стрельбе, конечно, он был профессионалом. Очарованный талантом и мастерством Энни, Ситтинг Булл сделал ее почетным членом племени сиу и наделил именем Малышка Меткий Выстрел. Уже с 1887 года труппа «Дикий Запад» стала выезжать на турне за границу. Турне включало три длительные поездки в Европу. В Англии Энни была удостоена чести выступать в Букингемском дворце перед лицом самой королевы Виктории. Это было сенсационным событием для всех британских газет. Изначально, кстати, британская публика выступила с жесткой критикой провинциальных манер молодой американки, но все же отнеслась к ней с пониманием, как к любому истинному дарованию. Знакомство Британии с «Диким Западом» вызвало самые восторженные отклики у населения. Среди дам аристократического круга стало модным учиться стрелять из ружья. И Энни стала проводить «мастер классы» для знатных особ. Простодушие девушки так симпатизировало британским женщинам, что, вскоре, дамы поддержали в ней все, что было вначале им так не привычно. Великий князь Михаил Михайлович, который в это время находился в Англии, осмелился соревноваться с Энни. Князь, может быть, и имел славу первостепенного стрелка, но молодая девушка-стрелок все же одержала над ним победу, чем вызвала неподдельное его восхищение. Третье турне Энни Оукли по Европе продолжалось четыре года. Это было последнее турне, начавшееся в 1902 году. Будущий император Германии, кронпринц Вильгельм, также решил принять участие в представлении. В своей обычной манере бесстрашного стрелка Энни отстрелила дымящийся кончик раскуренной сигары принца Вильгельма. Вот так, будущий кайзер Германии публично проявил свое бесстрашие (а позировать перед публикой он всегда очень любил!), а Малышка Меткий Выстрел уже в который раз доказала свое непревзойденное мастерство во владении оружием, заслужившее восхищение от простолюдинов до коронованных особ. Энн в своем артистическом костюме. История великолепной Энни так запала в умы и сердца американцев, что в ее честь они даже поставили мюзикл: «Энни, берись за ружье!», который сразу же стал очень популярным. Было поставлено также немало спектаклей и снято несколько кинофильмов. Тема личности Энни Оукли была самой подходящей для американцев, которым было не привыкать жить с оружием, а уж о рекламе оружия, которая использовала ее имя, можно и не говорить. Феби Энни Мозес или Малышка Меткий Выстрел прожила счастливую, веселую жизнь, жизнь артистки и любящей жены, нежась в лучах славы и любви своих американских поклонников. В ноябре 1929 года в возрасте 66 лет Энни не стало. Ее муж, Френк Батлер, после смерти жены прожил еще 18 лет. Удивительно, но жизнь «с оружием в руках» отнюдь не сделала молодую девушку ни грубой, ни мужеподобной. Наоборот, поклонники отмечали в ней скромный и застенчивый характер. Она даже краснела, когда обожатели по обе стороны Атлантического океана, забрасывали ее цветами и называли ее чемпионкой. Ну, а одно из ружей Энни, изготовленное фирмой "Parker Brothers Hammer", в 2013 году продали на аукционе за феноменальную сумму в 293.000 долларов. Это ли не лучшее признание ее памяти для американцев?! Автор Вячеслав Шпаковский, Александр Зосимов http://topwar.ru/79995-malyshka-metkiy-vystrel.html