Yorik

Каппадокия. Начало Союзнической войны Во время переговоров Суллы с парфянами произошёл эпизод, который древние авторы освещают немного по-разному. Плутарх пишет: "Среди спутников Оробаза, как передают, был один халдей, который, посмотрев в лицо Сулле и познакомившись с движениями его духа и тела – не мельком, но изучив их природу согласно с правилами своей науки, – сказал, что человек этот непременно достигнет самого высокого положения, да и сейчас приходится удивляться, как он терпит над собой чью-то власть". Веллей Патеркул более краток и сообщает лишь, что во время переговоров Суллы с Оробазом "некие маги определили по родимым пятнам на его теле, что его будущая жизнь и посмертная память достойны богов". Продолжительность пребывания Суллы с войсками в Каппадокии нам неизвестна, так как это было союзное государство, а не римская провинция, и пропретор, командуя войсками, мог находиться там неопределённо долгое время. Возможно, Сулла боролся в Каппадокии с местными пиратами, разоряя их базы – ведь местные пираты были серьёзной угрозой для мореплавания в восточном Средиземноморье. Каппадокия не считалась богатой провинцией, поэтому завистников у Суллы не было, однако, когда он вернулся в Рим, вероятно, в 92 году, некий Цензорин выдвинул против него обвинение во взяточничестве. Он вменял ему в вину, что из дружественного государства Сулла вернулся с очень большой суммой денег. Однако до судебного разбирательства дело не дошло, так как Цензорин на суд почему-то не явился. Как сенатор, Сулла активно включился в политическую жизнь Рима, но сразу же добиваться консульской магистратуры он не стал, а решил дождаться более удобного случая. Рим и вся Италии в это время бурлили, ожидая перемен в ближайшее же время. Все надеялись на перемены к лучшему, но вышло как всегда происходит в подобных случаях. Одним из народных трибунов на 91 год был избран Марк Ливий Друз, который был членом очень знатного семейства, а его отец был консулом 112 года, а затем и цензором. Так вот, этот самый Друз поклялся, что добьётся предоставления всем италийским союзникам Рима прав римского гражданства. Он обосновывал это тем, что союзники внесли очень большой вклад в возвышение Рима и участвовали во всех войнах с внешними врагами. Сторонников у такой точки зрения в Риме было много, Друза в этом вопросе поддерживали многие видные сенаторы, и он, вероятно, добился бы своего, если бы его не обуял бес реформаторства. Заразная, кстати, болезнь, вспомним хотя бы братьев Гракхов... Друз стал добиваться увеличения хлебных раздач населению Рима и распределения всех пустующих государственных земель, что понравилось беднейшим слоям населения города, а также захотел лишить всадников их полномочий в судах присяжных, а это уже нравилось сенаторам и нобилям. Всадникам Друз тоже старался угодить, предлагая ввести в состав Сената большое количество представителей этого сословия. Друз хотел нравиться всем! Все три этих законопроекта одним пакетом Друз представил народному собранию, которое их и одобрило, однако один из консулов консул 91 года, Луций Марций Филипп (141-73), отменил только что принятый закон на основании закона Цецилия-Дидия, который запрещал объединять в рамках одного закона различные проекты. Так что до обсуждения вопроса о римском гражданстве для италиков дело так и не дошло, а вскоре Друз умер: по наиболее распространённой версии он погиб от рук неизвестного убийцы, но Флор пишет, что Друз умер от какой-то болезни. Известие об убийстве Друза (а только в таком виде эта весть и разлетелась по полуострову) буквально взорвало Италию. Союзные племена, конечно, возлагали очень большие надежды на деятельность Друза и на получение римского гражданства, но они помнили о прошлых неудачах и готовились к тому, что у Друза ничего не получится, и им придётся с оружием в руках добывать свои права. Италики вооружались, заключили множество взаимных союзов и даже обменялись заложниками. В Риме подозревали о тайной подготовке италиков к войне, и сразу после смерти Друза к ним послали эмиссаров, чтобы предостеречь от вооружённого выступления. Эффект от этого мероприятия оказался прямо противоположным ожидаемому. В Аускуле, главном городе племени пиценов, италики вначале убили римского магистрата, выступавшего с угрозами, а затем перебили и всех остальных римлян в городе. Сразу же за оружие взялись марсы, япиги, самниты, луканы и прочие племена, в общем, большинство племён центральной и южной Италии. Они потребовали от Рима предоставления им римского гражданства, так как могущество Республики было создано и ими. Сенат стал тянуть время и ответил союзникам, что если те сожалеют о кровавом инциденте в Аускуле, то пусть пришлют посольство для обсуждения сложившейся ситуации. И ни слова о римском гражданстве. Так война, получившая название Союзнической, стала неизбежной. Италики выбрали своей столицей небольшой город Корфиний на земле пелигнов, в котором заседал союзный сенат из 500 членов; резервной столицей стал город Бовиан. Своими консулами союзники избрали Квинта Попедия Силона из племени марсов и Гая Папия Мутила из племени самнитов. Были также избраны 12 преторов и прочие магистраты. Союзники сразу же начали чеканку собственных монет с символами победы над Римом; на одной монете италийский бык топтал копытами римскую волчицу. На стороне римлян остались латины, города Великой Греции (что на самом юге Италии) и все римские колонии. Этруски и умбры пока сохраняли нейтралитет. Активные боевые действия начались уже только в 90 году. И союзники, и римляне собрали большие армии численностью примерно по 100 тысяч человек. Римские войска возглавили консул 90 года Публий Рутилий Луп и консул 91 года Секст Юлий Цезарь (130-89). Так уж получилось, что Марий стал легатом у Публия Рутилия, а Сулла – у Секста Юлия. Следует иметь в виду, что при описании Союзнической войны почти всегда возникает путаница имён римских полководцев, так как другим консулом 91 года был избран Луций Юлий Цезарь (135-87), другой представитель клана Юлиев, и ему тоже пришлось участвовать в войне после смерти Публия Рутилия. Но я забежал немного вперёд. Начальный период Союзнической войны сложился для римлян крайне неудачно. Сперва Секст Юлий потерпел поражение возле Эзернии на юге Италии, и после осады сдал город. Его легаты также потерпели ряд поражений, но вскоре Сексту Юлию удалось разбить армию союзников под Ацеррами, и положение на юге Италии стабилизировалось. В центральной Италии в это же время был разбит отряд Гая Перпенны, одного из легатов Публия Рутилия. Рутилий сместил Перпенну с командирской должности, присоединил оставшихся солдат к отряду Мария, и двинул объединённые силы в наступление. Однако при переправе через реку римляне попали в засаду, а сам консул погиб. Марий принял командование и спас значительную часть римского войска, нанеся встречный удар по союзникам. Но это был лишь частичный успех. Публия Рутилия Лупа похоронили в Риме, но эта церемония вызвала такую скорбь в городе, что Сенат постановил отныне хоронить всех воинов и магистратов на месте их гибели, чтобы не производить гнетущего впечатления на жителей города. Вскоре после гибели Рутилия в ловушку италиков со своим отрядом угодил легат Квинт Сервилий Цепион. Цепион погиб вместе с большей частью своего отряда, а остатки его войска влились в армию, которой теперь стал командовать Марий. К югу от Фуцинского озера армия Мария вошла в соприкосновение с войском италиков, основу которого составляло племя марсов. После первого столкновения италики отошли и начали перегруппировку своих сил для нового сражения. Марий не решался атаковать марсов, но неподалёку находился лагерь Суллы, который узнал о происходивших событиях. Сулла немедленно поднял свой отряд, напал на марсов и нанёс им сокрушительное поражение. Говорят, что его солдаты изрубили шесть тысяч марсов и семь тысяч италиков захватили в плен. Тут же, на поле боя, армия голосованием присудила своему полководцу травяной венок, редчайшую военную награду в Древнем Риме – за два века это был всего третий случай присуждения травяного венка. Сцену награждения травяным венком Сулла позднее приказал изобразить на своей загородной вилле в Тускуле. Победа над марсами принесла Сулле столь большую славу в Риме, что Аппиан в своём труде объяснял так: "Дело в том, что марсы – народ очень воинственный. Говорят, над ними и состоялся только один триумф после упомянутого их поражения, а раньше говорили: ни над марсами, ни без марсов не было триумфа". Подводя итоги Союзнической войны за 90 год, следует отметить несомненные успехи Суллы и неудачи Мария, чьи полномочия как легата даже не были продлены на 89 год. Плутарх, как бы оправдывая полководца, пишет: "Эта война с её бедствиями и превратностями судьбы настолько же увеличила славу Суллы, насколько отняла её у Мария. Он стал медлителен в наступлении, всегда был полон робости и колебаний, то ли потому, что старость угасила в нём прежний пыл и решительность (ему уже было больше шестидесяти пяти лет), то ли потому, что, страдая болезнью нервов и ослабев телом, он, по собственному признанию, лишь из боязни позора нёс непосильное для него бремя войны... В конце концов, по причине телесной немощи и болезни он сложил с себя обязанности полководца". Плутарх лукавит, так как Марий ничего с себя не складывал, а его полномочия, как я сказал, просто не были продлены. Положение Рима всё ещё оставалось очень трудным, и тогда в конце 90 года консул Луций Юлий Цезарь провёл закон, по которому италики, сохранившие верность Риму, немедленно получают права римского гражданства. Этот закон сразу же успокоил этрусков, которые начали колебаться, и позволил легко усмирить взбунтовавшихся было умбров. Аппиан пишет по поводу данного закона: "Благодаря этой милости сенат сделал благорасположенных к Риму союзников ещё более благорасположенными, укрепил в верности союзу колеблющихся, сделал более податливыми противников, вселив в них некоторую надежду добиться того же равноправия".

Печенеги и Византия После 1036 года печенеги почти совсем исчезли со страниц русской летописи, так что нам придётся пользоваться византийскими (и другими) источниками, которые освещали деятельность печенегов значительно подробнее. Печенеги в этот период были вытеснены гузами на запад и кочевали в степях между Днепром и Дунаем. Источники сообщают, что печенеги в то время разделялись на тринадцать племён. Вначале главным вождём печенегов был некто Тирах, но в аръергардных боях с гузами отличился Кеген, не имевший знатных предков, однако прославившийся личной отвагой и способностью дать отпор гузам. Тирах не был способен к воинским подвигам и, затаив злобу на удачливого выскочку, он несколько раз устраивал неудачные засады на Кегена. К этому времени два племени уже встали на сторону Кегена, так что Тирах решил открыто подавить силой оппозиционеров. В состоявшемся сражении Кеген потерпел поражение и с остатками своих сторонников вынужден был скрываться. Многие историки видят в этом противоборстве столкновение мусульманского большинства печенегов (Тирах) со сторонниками древней веры (Кеген). В конце концов Кеген решил укрыться за Дунаем и попросил защиту у византийского императора Константина IX Мономаха (1000-1055, император с 1042). Император разрешил поселить печенегов в опустошённой к тому времени Болгарии при условии принятия ими христианства, а печенеги должны были защищать северную границу Империи от вторжений венгров, русов и прочих врагов. Сам Кеген был с почётом принят в Константинополе, а прибывший вместе с ним монах Епифаний совершил массовое крещение печенегов в Дунае. Укрывшись за Дунаем и обретя прочный тыл, Кеген начал совершать внезапные набеги на кочевья своих соплеменников, разорять их, а пленников продавать в рабство византийцам. Тирах обратился к императору Константину с просьбой утихомирить Кегена и ссылался на то, что у него давно заключён мир с Империей, по которому он никогда не тревожил границ Византии. Константинополю был выгодны распри среди печенегов, которые ослабляли таких опасных соседей, и император Константин IX просто рассмеялся в лицо послам Тираха. Тогда послы пригрозили перенесением боевых действий на территорию Империи. Византийцы усилили надзор за всеми переправами через Дунай и дополнительно направили на эту реку около сотни судов. Тирах терпеливо ждал удобного момента и дождался: зима 1048/1049 года выдалась такой суровой, что Дунай покрылся толстым льдом. Орды Тираха без труда перешли через Дунай и ворвались на просторы Балканского полуострова. Кеген со своими силами не смог оказать сопротивления ордам Тираха и запросил помощь из Константинополя. Император приказал Константину Арианиту, стратигу Адрианополя, и наместнику Болгарии Василию Мономаху двигаться со всеми своими силами на помощь Кегену. Византийские полководцы выдвинулись навстречу печенегам Тираха, но не спешили сразиться с ними, опасаясь многочисленности степняков. Однако с наступлением теплоты печенегов Тираха поразила какая-то эпидемия, просто косившая воинов. Дезорганизацию тирахова воинства довершили болгарские хмельные напитки (вино, медовуха), которыми сверх всякой меры стали увлекаться простодушные и непривычные к этому кочевники. Кеген уловил подходящий момент и уговорил византийских полководцев нанести сокрушающий удар по силам Тираха. Дезорганизованные болезнями и пьянством печенеги не смогли оказать организованного сопротивления и стали массами сдаваться в плен вслед за своим вождём Тирахом. Кеген советовал византийцам вырезать всех пленных мужчин и говорил: змею лучше убивать зимой, когда она даже не может пошевелить хвостом; а когда она отогреется на солнце, это будет сделать трудно и хлопотно. Всех печенегов, попавших в плен его дружине, Кеген велел умертвить, но византийцы поступили иначе. Во-первых, в Болгарии ещё оставалось очень много пустующих земель; во-вторых, императору были нужны новые налогоплательщики; в-третьих, и это было главным, Византия нуждалась в сильной коннице, которую можно было бы противопоставить давлению сельджуков в Малой Азии. Пленники были расселены по всей Болгарии, а сто сорок самых знатных печенегов получили крещение в Константинополе, где они присягали императору. О массовом крещении всех пленённых печенегов речь даже не заходила. Вскоре Константин IX решил направить печенежскую конницу против сельджуков, угрожавших восточным границам Империи. Около пятнадцати тысяч печенегов получили коней в Скутари, что на другом берегу Босфора напротив Константинополя, и двинулись в поход. Византийцы отправили печенегов в путь и даже не позаботились выделить хоть какое-то вооружённое охранение для их отрядов, что привело к неожиданным результатам. Во время первой же стоянки печенеги взбунтовались и решили не идти на Кавказ, чтобы воевать против своих единоверцев-мусульман. Одни предлагали завоевать окрестные земли Вифинии, но большинство склонилось к предложению Каталима о возвращении в Болгарию. Верхом на своих конях печенеги переправились через Босфор, обошли Константинополь и вернулись к своим семьям в Болгарии. Оружия у этих печенегов не было, так как византийцы отобрали у пленников всё вооружение, а новое те должны были получить только по прибытии в район боевых действий. Вооружившись серпами и косами, печенеги снялись со своих стоянок и мимо Филиппополя двинулись на запад Балканского полуострова, где и нашли новые удобные пастбища. Для борьбы с взбунтовавшимися печенегами свои услуги предложил Кеген, но по ложному доносу он и его сыновья были арестованы, а его соплеменники, оскорблённые таким вероломством властей, ушли к бунтовавшим племенам. Вскоре отряды печенегов появились возле Адрианополя и начали разорять окрестные земли. Войско Константина Арианита было разбито около Диамполя, так что весь Балканский полуостров оказался без вооружённого прикрытия против набегов печенегов. Пришлось Константину IX снимать часть сил с восточной границы Империи и отправить их на борьбу с печенегами, но на это требовалось время; поэтому император взял клятву с Тираха и других печенежских вождей, ещё остававшихся в плену, и отправил их для умиротворения бунтовщиков. Оказавшись среди соплеменников, Тирах сразу же забыл свои клятвы, данные императору, отказался от христианской веры и стал собирать войско для похода на внутренние провинции Империи. В начале осени 1049 года прибыли внушительные силы из восточных провинций Империи, которые переправились через Босфор и через Железные Ворота выдвинулись в Сербию навстречу печенегам. Византийской армией командовал евнух Никифор, который был так уверен в победе, что заготовил большое количество верёвок и ремней для связывания пленников. Никифор очень опасался, что печенеги разбегутся ещё до сражения, и приказал атаковать лагерь печенегов с нескольких сторон. Печенеги окружили свою стоянку телегами и осыпали византийцев градом стрел. Они отбили две атаки имперских войск, а потом печенежская конница неожиданно перешла в контратаку и рассеяла армию Никифора, нанеся византийцам страшное поражение. После этой битвы печенеги совершенно беспрепятственно грабили Македонию, Фракию и другие провинции Империи на Балканском полуострове. 5 июня 1050 года около Адрианополя печенеги столкнулись с имперской армией под командованием Константина Арианита, который на этот раз не хотел ввязываться в бой с печенежской конницей и отсиживался в хорошо укреплённом лагере. Однако несогласованность действий византийских полководцев привела к тому, что значительная часть их армии всё-таки вышла из лагеря и ввязалась в сражение с кочевниками. Конница печенегов быстро разгромила опрометчиво выступивших византийцев и, преследуя убегающих, попыталась штурмом захватить укреплённый лагерь византийцев. Во время отступления был ранен и попал в плен Константин Арианит, позднее замученный печенегами. Взять лагерь с ходу печенеги не смогли, а во время штурма погиб один из их вождей Сулча. Одновременно пришла весть о том, что к Адрианополю подходит болгарское ополчение, так что печенеги оставили лагерь в покое и ушли на свои кочевья, чтобы оттуда продолжать набеги по всему полуострову и даже доходить до стен Константинополя. Здоровье не позволяло Константину IX лично возглавить армию, и он вручил командование войсками столичного гарнизона евнуху Иоанну-философу. Этот Иоанн однажды ночью вывел своё воинство из городских стен и перерезал сонных печенегов, которые, не встречая до этого случая никакого отпора, потеряли бдительность и даже не выставляли ночных дозоров. На потеху столичным жителям и в утешение императору Иоанн-философ привёз в город несколько телег с отрезанными головами кочевников. Теперь византийская армия уже не ввязывалась в открытые сражения с печенегами, наоборот, гарнизоны, размещённые за укреплениями крупных городов, поджидали удобного случая для нападения. Чаще всего византийцы нападали на печенегов, когда те возвращались домой после очередного набега, отягощённые награбленной добычей и рабами. Такая тактика приносила определённый успех в борьбе с кочевниками, но не облегчала положение сельских жителей. Отчаявшийся император приказал освободить Кегена и отправил его с секретной миссией к бунтующим печенегам. Кеген должен был или уговорить своих соплеменников соблюдать мир с Империей, или внести раскол между отдельными родами. Выполнить императорскую миссию Кеген не сумел, так как соратники Тираха заманили Кегена в ловушку, схватили его и изрубили на куски; говорят, что на очень мелкие кусочки.

Ходасевич с насмешливым презрением относился к постоянным разговорам о "самом главном" в литературе. По словам Ходасевича, все молодые литераторы напоминали ему одного знакомого, с которым он в жару как-то поехал на подмосковную дачу. Тот приятель все время восторгался тишиной, прохладой, ароматом леса: "Ах, какая тишина, ах, какая прелесть!" - повторял он без конца, мешая, уничтожая в зародыше эту самую пресловутую тишину. Этот эпизод Ходасевич неизменно вспоминал, когда при нём заходил разговор о честности или подлинности в литературе, а говорили на такие темы тогда в Париже очень часто. Ходасевич страдал особого рода экземой: симметрично на двух пальцах каждой руки, и бинтовал их. Этими изуродованными пальцами, сухими, тоненькими, зеленоватыми червячками, он проворно перебирал карты. В тридцатые годы его единственным утешением был бридж. Играл он много и серьезно, на деньги, для него подчас большие, главным образом в подвале кафе "Мюрат". Но мог засесть и с молодежью на Монпарнасе. К тому времени он уже разошелся с Берберовой, а новая жена, впоследствии погибшая в лагере, тоже обожала карты. В день юбилея Ходасевича друзья устроили обед по подписке. Яновский не присутствовал на трапезе, но пришёл с кем-то в ресторан позже. Ходасевич был определённо рад. Все пошли на Монпарнас и засели в бридж. По какому-то поводу зашёл разговор о теореме "сумма углов треугольника равна 2d", и Ходасевич усомнился, что кто-нибудь из взрослых способен ещё доказать эту теорему. Яновский вытащил из кармана Ходасевича блокнот, подаренный Цветаевой - с пожеланием писать стихи, и тут же набросал простое доказательство. Внизу страницы он приписал: "Пора, пора, покоя сердце просит..." Закончив свои четыре пики, Ходасевич заглянул в записную книжку и сердито обратился к Адамовичу: "Молодежь не умеет себя вести! Вот Яновский, не спросясь, пишет в чужом блокноте, и если геометрия еще имеет какое-то отношение к разговору, то остальное совершенно неуместно". Любопытный Адамович живо спросил: "А что он написал?" Ходасевич прочитал вслух строку, написанную Яновским, и добавил: "А ведь он думает, что цитирует Пушкина..." Незадолго до смерти Ходасевича вышла его книга "Некрополь". В своем отчете в "Иллюстрированной России" Яновский похвалил отличные главы о Брюсове и отметил ряд скучных и серых мест книги. Через несколько дней Ходасевича хоронили. По дороге с кладбища к Яновскому подошёл взволнованный Сирин и сказал: "Так нельзя писать о Ходасевиче! О Ходасевиче нельзя так писать..." Яновский сослался на то, что никто не предвидел его близкой смерти. Сирин же упрямо повторял: "Всё равно, так нельзя писать о Ходасевиче!" Ходасевич-критик занимал свое особое место: он ни разу в жизни не похвалил заведомой дряни, и всегда первым спешил отметить то новое, что он считал хорошим, даже если это исходило из враждебного ему лагеря. Это можно сказать далеко не о всяком русском критике. Он первый, если не единственный, недвусмысленно отметил Сирина, назвав его труд подвигом. И это в то время, когда "Числа" во главе с Ивановым травили автора "Подвига" самым неприличным образом. Ходасевич был единственным в эмиграции критиком, разругавшим романы Алданова. Он прямо заявил, что такому писателю нет пути в русскую литературу. Ходасевич считал, что об этом надо говорить внятно, не считаясь с литературной политикой. Адамович же хвалил романы Алданова, полагая, что большого греха в этом нет, ведь через пятьдесят лет всё равно лопух вырастет. Ходасевич полагал, что Георгий Иванов вышел из двух-трех строф Фета и ловко жонглирует ими.

Что вспомните? Когда однажды Бунин мирно проводил время у Чехова, Антон Павлович внезапно опустил газету и спросил гостя: "Что вы обо мне будете писать в своих воспоминаниях?" Бунин смутился: "Это вы будете обо мне писать. Вы переживёте меня". Чехов усмехнулся: "Да вы мне в дети годитесь". Бунин вяло отнекивался: "Всё равно – в вас народная кровь". Чехов легко парировал реплики Бунина и перешёл в атаку: "А в вас - дворянская. Мужики и купцы страшно быстро вырождаются. Прочтите-ка мою повесть “Три года”. А потом вы же здоровеннейший мужчина, только худы очень, как хорошая борзая. Принимайте аппетитные капли, и будете жить сто лет. Я пропишу вам нынче же, я ведь доктор. Ко мне сам Никодим Палыч Кондаков обращался, и я его вылечил. А в воспоминаниях обо мне не пишите, что я был “симпатичный талант и кристальной чистоты человек”". Бунин едва нашёлся с ответом: "Это про меня писали, будто я симпатичное дарование". Никодим Павлович Кондаков (1844-1925) – русский историк и археолог. Чехов и О.Л. Книппер Бунин вспоминал, как однажды вечером в Москве он допоздна засиделся у Чехова, который его не отпускал: "Я остался. Часу в третьем ночи раздался звонок, и Ольга Леонардовна точно впорхнула, весёлая, надушенная, щебечущая:"Дусинька, ты не один, вот это отлично..." Ей подали закусить, и она с аппетитом стала разгрызать какую-то холодную птицу. Чехов глядел на неё почти с ненавистью. Когда потом в его записной книжке я наткнулся на фразу: "Когда я вижу, как бездарная артистка жрёт куропатку, - мне жаль куропатки", - я невольно вспомнил этот вечер. А за всем тем как к женщине его неизменно влекло к Книппер". Раз уж мы дошли до Ольги Леонардовны, то отметим, что Бунин неоднократно делился с Бахрахом своими воспоминаниями об отношениях между А.П. Чеховым и О.Л. Книппер. Следует иметь в виду, что Бунин неодобрительно относился к госпоже Книппер, поэтому его воспоминания можно немного корректировать, да и времени с тех пор прошло немало. Однажды Бунин разговорился на эту тему: "В его жизни много женщин было, сколько одних актрис: Комиссаржевская, Таня Куперник, да и с Лешковской что-то было. [Не только с Таней Куперник, но и с её подругой-лесбиянкой актрисой Лидией Борисовной Яворской (1871-1921). Чехов и вообще был отменный “ходок”, а в этом случае он, говорят, любил развлекаться втроём. Но как пишут в воспоминаниях современники, это были его чисто платонические увлечения. Ага!] Так и с Книппер. Он особенного и значения этому не придавал. Ну, остановились в гостинице Киста... Вы Севастополь знаете? Обрыв, южный вечер, Абрау-Дюрсо... Экая беда, он и значения этому не придавал. Актриса! И позднее звал её ехать по Волге – и так, чтобы другие не знали. Молодая ещё, свежая, блестящая - вероятно, и как женщина ему нравилась, хорошо сложена, хотя и было в ней, пожалуй, что-то деревянное... А она к этому иначе отнеслась. Что там говорить - между нами сказать, она его на себе женила. Он-то, наверное, об этом и не думал". Позволю себе прервать Бунина, так как Чехов познакомился с Книппер в 1898 году, когда той было уже тридцать лет, а их роман начался на год позже. Так что молодость актрисы была, скажем, относительной. Прервал Бунина и Бахрах: "Её называли самой умной женщиной Москвы". Бунин удивился: "Да? Не знаю, не слыхал. Особенно умной её никогда не считал". Тут в беседу встряла Вера Николаевна, жена Бунина, и проявила женскую солидарность: "Была культурная, воспитанная - культурнее и воспитаннее Чехова, и он это, вероятно, чувствовал". Бунин не обратил на реплику жены никакого внимания и продолжал: "Не понимаю, как она могла с ним в одну постель лечь. Ну, один ещё раз куда ни шло... Ведь он уж в каком был состоянии. Я его как раз в это время в Ялте видел. Позвонили по телефону, ответил два слова и мне трубку передал, подтолкнул:"Не могу говорить, соврите что-нибудь - отозвали, вызвали..." Взял я трубку, так и отшатнулся: из трубки прямо мертвечиной несет - и какой мертвечиной. В пять или шесть дней... А ведь всего два слова сказал. Ведь у него был туберкулез кишечника. Я знал, что с ним кровавый понос бывает – ну, думал: понос и понос. А это, оказывается, туберкулёз был". Бунин помолчал немного и продолжил: "Сам он ни за что бы не женился. Мне одному как-то сказал:"Знаете, жениться я решил". Я: "Ну, что же, дело хорошее. Подавай Бог". Чехов: "Женюсь на немке. Чистая, не то что русская, которая лицо только вот до сих пор моет. Эта и за ушами, и шею, и всюду мыть будет. До скрипа. И в комнатах чисто будет. Ребята не будут на четвереньках в моем кабинете по полу ползать и костью в таз бить..." А у самого вид немножко смущённый. Хотел моё мнение услышать. А я что скажу? Конечно, понял, о ком он говорил". После небольшой паузы Бунин продолжил: "Не очень была подходящая пара. Маша и мать, с которыми он до сих пор всегда вместе жил, очень ревновали. Я видел, что с Машей делалось – с Машей он очень близок духовно был. А мать говорила:"Жена актриса - что за жизнь! Будет жить в Москве, а Антоша в Ялте. Актриса – заведет себе в Москве любовников!" После смерти Чехов всё оставил Марии Павловне – и литературное наследство, и дачу свою. Книппер же оставил маленькую хибарку с клочком земли, которую за 10000 купил в Крыму. А дача его тогда в 150000 золотых рублей была оценена. Это даже скандально вышло. Конечно, с Машей он духовно и душевно ближе был". Тут в беседу опять вступила Вера Николаевна: "Но Книппер же и передала всё это в распоряжение Марии Павловне. Чехов всё это на клочке бумажки написал перед смертью. Книппер могла её изорвать..." Бунин прервал жену: "Извини, пожалуйста. Чехов не такой человек был – у него всё было аккуратно, всё в порядке. Наверное, настоящее завещание в сейфе лежало, в московском Лионском кредите. Бывало, идёт и говорит:"Да-с, иду в банк купоны стричь". После этого Бунин решил свернуть тему о Книппер: "Почему, говорите, Книппер за него замуж вышла? Ну, конечно, по честолюбию". Ольга Леонардовна Книппер-Чехова (1868-1959). Лешковская Елена Константиновна (1864-1925) – русская актриса. Татьяна Львовна Щепкина-Куперник (1874-1952), больше известна как драматург и переводчица, но в конце 90-х годов XIX века несколько лет играла в театре. Вера Фёдоровна Комиссаржевская (1864-1910). Александр Васильевич Бахрах (1902-1985). Мария Павловна Чехова (1863-1957). Ну, и дочки у Толстого! Однажды Бунин рассказал забавную историю о знакомстве Марьи Павловны с дочками Л.Н. Толстого: "Мне Маша сама рассказывала, как она к девочкам Толстого попала. Слышали они, что их отец Чехова-писателя хвалит. Позвали к себе Машу – познакомиться. А они такие - все слова произносят на все буквы: и на “г”, и на “ж” и т. д. Кроме того, любили в других подмечать дурное, было это в семье. И как брякнет одна из них о каком-то писателе:"Ну, что это – ведь это настоящее г..." Маша так и шарахнулась. Потом уж привыкла..." Ещё о характере Чехова Интерес представляет и такая характеристика Чехова, данная Буниным: "Он никогда своей души не открывал, разве иной раз блеснет глазом – всегда был сдержанный, никогда у него не была душа нараспашку". Проблема бессмертия К проблеме бессмертия у А.П. Чехова было двойственное отношение, что следует из его высказываний. Иногда он твёрдо утверждал, что жизнь после смерти, то есть бессмертие, это сущий вздор: "Это суеверие. А всякое суеверие ужасно. Надо мыслить ясно и смело. Мы как-нибудь потолкуем с вами об этом основательно. Я, как дважды два - четыре, докажу вам, что бессмертие – вздор". В другой раз Антон Павлович не менее твёрдо отстаивал противоположные взгляды: "Ни в коем случае не можем мы исчезнуть после смерти. Бессмертие - факт. Вот погодите, я докажу вам это..." Об отношении Чехова к проблеме смерти и бессмертия говорит запись в одной из последних записных книжек писателя: "Смерть страшна, но ещё страшнее было бы сознание, что будешь жить вечно и никогда не умрёшь". Телешов о дебюте Чехова В своих не слишком достоверных воспоминаниях Н.Д. Телешов пишет о писательском дебюте Чехова: "В 1887 году вышла его книга рассказов “В сумерках” - первая за подписью “Антон Чехов”, а не “Чехонте”, как раньше. Он только что выступил на настоящую литературную дорогу. Тогдашняя критика высокомерно молчала; даже "нововременский" зубоскал Буренин, сотрудник того же издательства, которое выпустило эту книжку, отметил её появление таким четверостишием:“Беллетристику-то - эх, увы! Пишут Минские да Чеховы, Баранцевичи да Альбовы. Почитаешь - станет жаль Бовы”. Николай Дмитриевич Телешов (1867-1957). Виктор Петрович Буренин (1841-1926). Николай Максимович Минский (Виленкин, 1855-1937). Казимир Станиславович Баранцевич (1851-1927). Михаил Нилович Альбов (1851-1911). Бова-королевич – очень популярный герой русского фольклора.

От Айбека до Бейбарса Халиф ал-Мустасим был встревожен обострением ситуации на Ближнем Востоке. Из Средней Азии надвигалась угроза монгольского вторжения, крестоносцы могли в любой момент организовать новый удар для освобождения Гроба Господня, так что война между двумя мусульманскими владыками была очень несвоевременной. Халиф решил выступить посредником между Айбеком и ан-Насиром III и добился перемирия между враждующими сторонами при условии, что за Айбеком останутся Египет, Газа и Иерусалим. Айбек почувствовал уверенность в своих силах и практически арестовал своего соправителя аль-Ашрафа Мусу, изолировав того от внешнего мира. Старшим эмиром и наместником Египта Айбек сделал Сайф ад-Дина Кутуза. В 1253 году в ряде провинций Египта вспыхнуло крестьянское восстание, которое успешно подавил эмир Фарис ад-Дин Актай. Актай уже после победы над сирийцами завоевал авторитет среди мамлюков, а новые победы сделали его опасным соперником самому султану Айбеку. Ведь Актай состоял в родстве с одной из ветвей Айюбидов, так как был женат на сестре правителя Хамы Аль-Мансура II Мухаммада, и командовал полком Салихийя. И его жена, как высокопоставленная персона, пожелала жить в Каирской цитадели Калат аль-Джабал, где обычно жили все принцы и принцессы, принадлежавшие к правящему семейству. Султан Айбек не возражал против этого, но такое соседство ему не нравилось и грозило осложнениями из-за возросшего авторитета Актая. К тому же мамлюки Салихийя стали требовать, чтобы султан Айбек взял себе соправителем не юного аль-Ашрафа Мусу, а их командира – славного Актая. В общем, ситуация стала осложняться, и Айбек решил избавиться от опасного соперника. В январе 1254 года Айбек договорился, точнее – сговорился, с Кутузом и ещё несколькими эмирами и, когда Актай в очередной раз приехал в цитадель, они убили его. Мамлюки Салихийя вначале решили, что султан приказал арестовать их командира и под руководством Бейбарса собрались на площади перед Калат аль-Джабал, требуя освобождения Актая. Тогда султан Айбек велел сбросить со стены цитадели голову Актая и приказал своим мамлюкам примерно наказать бунтовщиков. Были сразу же казнены некоторые эмиры полка Салихийя и некоторые из рядовых мамлюков, а большинство из них были брошены в тюрьмы, но их предводителям – Бейбарсу и Сайфутдину Калауну аль-Алфи (1222-1290) – удалось бежать вместе со своими сторонниками в Дамаск. Там они поступили на службу ан-Насиру III и неоднократно выступали против Айбека. После расправы над Салихийя Айбек решил править самостоятельно, окончательно отстранил от власти аль-Ашрафа Мусу и отослал его к дальним родственникам, чуть ли не в Византию. Теперь в хутбе упоминалось только имя Айбека, на монетах чеканилось его имя, и все указы издавались от имени одного султана Айбека. Айбек также обратился в Багдад к халифу аль-Мустасиму с просьбой официально признать Айбека султаном Египта и выслать ему полагающиеся атрибуты власти. Последние годы правления Айбека были омрачены вторжениями сирийцев, во главе которых стояли уцелевшие эмиры полка Салихийя, в числе которых был и Бейбарс. Однако вторжения, предпринятые в 1257 и 1259 годах, окончились неудачно Примерно в эти же годы султан Айбек смог заняться и своей личной жизнью. Он решил, что его вторая жена, Шаджар ад-Дурр, слишком много себе позволяет. Она не разрешила первой жене Айбека и его сыновьям, в том числе и официальному наследнику престола аль-Мансуру Нур ад-Дину Али, поселиться в султанской резиденции Калат аль-Джабал. Шаджар даже всячески препятствовала свиданиям Айбека со своей первой женой. Шаджар так достала своего муженька ревностью и разговорами, что он сбежал из цитадели и поселился в другом дворце. Чтобы как-то уменьшить влияние Шаджар в гареме и в султанском дворце, Айбек сделал ошибочный шаг: он решил взять себе ещё одну жену и посватался к дочери правителя Мосула Бадр ад-Дина Лу’лу. Айбек даже представить себе не мог, на что способна решиться женщина, сделавшая его султаном. Оскорблённая неблагодарностью мужа, Шаджар ад-Дурр стала разрабатывать планы мщения. Кроме того, она вполне могла опасаться за свою жизнь, поэтому она нашла во дворце нескольких сообщников, согласных убить султана Айбека. 11 марта 1257 года Айбек по приглашению Шаджар приехал в Калат аль-Джабал и был с почётом и нежностью встречен своею второй женой. Султан был разгорячён недавними конскими состязаниями и почти сразу же отправился в баню, где его уже поджидали убийцы, которые задушили Айбека. Кровь султана не была пролита! Сохранилась и более романтическая версия убийства Айбека, совсем в духе авантюрного романа. Якобы Шаджар ад-Дурр прислуживала своему мужу в бане и стала упрекать его за то, что тот хочет жениться на 14-летней девушке. Она спросила: “Неужели я тебе больше не нравлюсь?” Разомлевший султан откровенно ответил: “Она молода, а ты уже нет”. Рассвирепевшая Шаджар плеснула в лицо султану мыльной водой, и пока он протирал глаза, вонзила ему в спину кинжал. Потом она позвала рабов, чтобы те убрали труп, но на её беду молодой Нур ад-Дин Али увидел, что из бани вытекает вода, окрашенная кровью. Юноша бросился в баню, увидел Шаджар с окровавленным кинжалом и попытался схватить мачеху. Шаджар стала убегать, поскользнулась, ударилась головой о мраморный пол и сразу же умерла. Красивая версия, но не слишком правдоподобная. Сразу же после убийства Айбека Шаджар ад-Дурр обратилась к некоторым предводителям мамлюков с предложением занять освободившийся трон, но все они отказались от этого “заманчивого” предложения. На следующий день, 12 марта, в Калат аль-Джабал прибыли все главные эмиры мамлюков, и очень быстро узнали, что султан Айбек был убит с согласия своей жены. Вскоре на площади у Каирской цитадели собрались все мамлюки, чтобы покарать убийц Айбека и выбрать нового султана. После бурного обсуждения мамлюки приняли решение посадить на трон 15-летнего сына Айбека – аль-Мансура Нур ад-Дина Али. Шаджар ад-Дурр вместе с убийцами султана укрылась в Калат аль-Джабал, но долго это продолжаться не могло. 16 марта мамлюки Айбека с общего согласия вывезли Шаджар ад-Дурр из султанского дворца и заточили её в Красной башне Каира. Быстрое следствие по делу об убийстве султана Айбека закончилось тем, что все убийцы султана были пойманы и повешены; казнили и более сорока человек из дворцовой прислуги. Новый султан и его мать подталкивали мамлюков к расправе и над главным организатором убийства султана, над его второй женой Шаджар ад-Дурр, но мамлюки не стали убивать женщину. Тогда мать султана аль-Мансура Али сама решила осуществить правосудие. Она приказала доставить Шаджар ад-Дурр из Красной башни в свой дворец, где её служанки забили Шаджар до смерти башмаками с деревянными подошвами. Изувеченное тело бывшей правительницы Египта сбросили со стены Калат аль-Джабал в ров, где оно пролежало несколько дней, пока её не опознали родственники. Новый султан аль-Мансур Али был ещё слишком молод, чтобы самостоятельно править Египетом, так что власть в государстве оказалась в руках Сайф ад-Дина Кутуза и атабека Санджара аль-Халаби (?-1293). Вскоре Кутуз арестовал Санджара и отстранил его от власти. В 1259 году, когда монголы вторглись в Сирию и стали угрожать Египту, мамлюки поняли, что молодой султан не способен командовать армией. С согласия нескольких эмиров Кутуз сверг аль-Мансура Али и был провозглашён новым султаном Египта. Не все одобрили подобные действия Кутуза, но на кону стояло само существование мамлюкского государства, и все объединились для борьбы с общим врагом. Египетские мамлюки консолидировали свои силы для борьбы с монголами, но сирийские правители не хотели объединяться с Кутузом. При таком раскладе сил Бейбарс и его сторонники покинули Дамаск и предложили свои услуги султану Кутузу, если он гарантирует прощение их прошлых провинностей. Кутуз с радостью принял своих старых боевых товарищей, а Бейбарс получил назначение на одну из главных воинских должностей в армии нового султана. В эти же дни был реабилитирован и Санджар аль-Халаби. Санджар и Бейбарс вскоре сыграли значительную роль в войне с монголами. Сирия вскоре была захвачена монголами, и Хулагу затем отправил послов в Египет с требованием подчиниться монголам. Кутуз послов выслушал, а потом отрубил им головы. Война с монголами стала неизбежной. Впрочем, о походе мамлюков против монголов, их победе и о гибели султана Кутуза я уже писал в http://arkaim.co/topic/466-034-revolyutciya-rabov-na-nile-polovtcy-v-egipte/ и http://arkaim.co/topic/476-038-zheltyj-krestovyj-pohod-kitbuga-nojon/, так что повторяться мне не хочется, хотя о событиях 1260 года я теперь рассказал бы несколько иначе. После гибели Кутуза новым султанам Египта стал прославленный полководец Бейбарс, к оторый пользовался у всех мамлюков огромным авторитетом, но его длительное правление заслуживает отдельного рассказа.