Yorik

Для возвращения царевича домой в Вену был откомандирован с официальной миссией тайный советник Петр Андреевич Толстой (прапрадед Льва Николаевича). В 1682 году Толстой был одним из руководителей стрелецкого бунта, и Петр потом долго относился к нему с недоверием. Но Толстой потом верой и правдой служил царю, проявил незаурядные деловые качества и был приближен к Петру. Правда, однажды царь сорвал с него парик и хлопнул по голове: "Эх, голова, головушка! Если бы ты не так была умна, то давно б была отсечена!" (Петр все помнил.) В инструкциях Толстому Петр писал (10 июля 1717 года из Спа): "Ехать им (Толстому и Румянцеву) в Вену и на приватной аудиенции объявить цесарю, что мы подлинно через капитана Румянцева известились, что сын наш Алексей принят под протекцию цесарскую и отослан тайно в тирольский замок Эренберк, и отослан из того замка наскоро, за крепким караулом, в город Неаполь, где содержится за караулом же в крепости, чему капитан Румянцев самовидец. Буде позволит цесарь им с сыном нашим видеться, того б ради послушал нашего родительского увещания, возвратился к нам, а мы ему тот проступок простим и примем его, паки в милость нашу, и обещаем его содержать отечески во всякой свободе и довольстве, без всякого гнева и принуждения. Буде ж к тому он не склонится, объявить ему именем нашим, что мы за такое преслушание предадим его клятве отеческой и церковной". П.А. Толстой прибыл в Вену и потребовал выдачи Алексея, угрожая разрывом отношений и войной. Когда его требование было отклонено, он стал добиваться разрешения на встречу с Алексеем. Имперское правительство почему-то (очевидно, напуганное возможностью вторжения Петра в Богемию, где местное население могло бы и поддержать русских) решило удовлетворить просьбу (требование) Толстого и дало свое согласие на такие встречи, первая из которых состоялась 26 сентября 1717 года во дворце вице-короля Дауна в Неаполе (или под Неаполем). Карл VI опасался, что русские могут убить Алексея, и разрешил свидание при следующем условии: "Свидание должно быть так устроено, чтоб никто из московитян (отчаянные люди, на все способные) не напал на царевича и не возложил на него руки, хотя того и не ожидаю". В Неаполе царевичу было передано письмо от отца, в котором Пётр писал: "Я тебя обнадёживаю и обещаю Богом и судом его, что никакого наказания тебе не будет, но лучшую любовь покажу тебе, ежели воли моей послушаешь и возвратишься". Алексей ознакомился с письмом, но отказался возвратиться в Россию. Тогда Толстой стал пускать в ход и уговоры, и угрозы, но Алексей стоял на своем, надеясь на поддержку имперских властей. Толстой обратился тогда за содействием к австрийцам и несколько преуспел в этом. Он писал в это время Веселовскому в Вену: "Мои дела в великом находятся затруднении: ежели не отчаится наше дитя протекции, под которую живет, никогда не помыслит ехать. Того ради надлежит Вашей милости тамо во всех местах трудиться, чтоб ему явно показали, что его оружием явно защищать не будут, а он в том все свое упование полагает. Мы долженствуем благодарить усердие здешнего вицероя в нашу пользу; да не может преломить замерзелого упрямства". И действительно, вице-король Даун сообщил Алексею, что велит "отлучить от него женщину в мужской одежде". До сих пор точно неизвестно, то ли Даун действовал по инструкциям из Вены, то ли был подкуплен русскими. Это был сильный удар, и вера царевича в поддержку австрийцев была поколеблена. Одновременно Толстой клятвенно обещал Ефросинье, что выдаст ее замуж за своего младшего сына и даст им тысячу душ в приданое, если она уговорит Алексея вернуться домой. Возможно, что Ефросинья действовала также и по указаниям Меншикова. Во всяком случае, она стала настойчиво уговаривать царевича подчиниться воле отца и вернуться в Россию. Воля царевича была вскоре сломлена. Опасаясь своей выдачи австрийцами, Алексей (14 октября) объявил Толстому, что согласен вернуться домой, но с двумя "кондициями": он женится на Ефросинье и будет жить частным образом в деревне. Дело было сделано! Странно, что царевич поверил явно ложным обещаниям царя, но ведь Алексей больше всего опасался заточения в монастырь, более страшной кары для себя он и предположить не мог, и женитьбой хотел застраховаться от этого. Отцу Алексей тогда же написал: "Всемилостивейший государь-батюшка! Письмо твое, государь милостивейший, чрез господ Толстого и Румянцева получил, из которого, также изустного мне от них милостивое от тебя, государя, мне, всякие милости, недостойному, в сем моем своевольном отъезде, буде я возвращус, прощение. О чем со слезами благодаря и припадая к ногам милосердия Вашего, слезно прошу о оставлении мне преступлений моих, мне всяким казням достойному. И надеялся на милостивое обещание Ваше, полагаю себя в волю Вашу, и с присланными от тебя, государя, поеду из Неаполя на сих днях к тебе, государю, в Санктпитербурх. Всенижайший и непотребный раб и недостойный назватися сыном Алексей". Ответное письмо от 17 ноября Пётр направил не сыну, а Толстому, в котором он просил передать царевичу, что он согласен на "кондиции" сына, но бракосочетание должно состояться в России. Царь писал: "Мои господа! Письмо ваше я получил, и что сын мой, поверя моему прощению, с вами, действительно уже поехал, что меня зело обрадовало. Что же пишите, что желает жениться на той, которая при нем, и в том весьма ему позволится, когда в наши края приедет, хотя в Риге или в своих городах, или хотя в Курляндии у племянницы в доме; а чтоб в чужих краях жениться, то больше стыда принесет. Буде же сомневаться, что ему не позволят, и в том может рассудить: когда я ему так великую вину отпустил, а сего малого дела для чего мне ему не позволить? О чем и пред сего писал, и в том его обнадежил, что и ныне паки подтверждаю; также и жить где похочет в своих деревнях, в чем накрепко моим словом обнадежьте". Пётр был готов на любые словесные уступки, только бы заманить сына обратно в Россию. Многие в России сразу же поняли, что царевича обманули. Князь В.В. Долгоруков, узнав о возвращении Алексея, воскликнул: "Вот дурак! Поверил, что отец посулил ему жениться на Афросинье! Жоль ему, а не женитьбы! Чорт его несет: все его обманывают нарочно!" И де Лави в письме от 4 февраля 1718 года сообщает: "Возвращение царевича весьма осуждается: опасаются, что его постигнет судьба матери (она заключена в монастырь), что быть может, заглушило бы семена междоусобной войны". То, что в действительности ожидало Алексея в России, никто себе и представить не мог! Ведь еще ДО возвращения царевича в Россию была учреждена специальная Тайная Канцелярия Розыскных дел, в которую вошли П.А. Толстой, А.И. Ушаков, И.И. Бутурлин и Г.Г. Скорняков-Писарев. Деньги на содержание этой Канцелярии должны были поступать от продажи конфискованного имущества осужденных. Ни следствия, ни суда, ни осужденных еще не было, но они уже предполагались! Петр уже был в Москве, когда туда 12 февраля 1718 года доставили Алексея. На первом же свидании Петр потребовал: "Я окажу тебе милость, но только ты должен отречься от наследства и указать тех, которые посоветовали тебе бежать за границу к цезарю". Вскоре царевич публично подписал манифест об отречении от престола, в котором также подробно излагались вины Алексея, а также говорилось о его неспособности управлять страной. Наследником престола провозглашался Петр Петрович. Этот манифест начал тут же публично оглашаться по всей стране. Потом начался розыск и опросные пункты, в конце которых стояло: "Ежели что укроешь, а потом явно будет, то на меня не пеняй, понеже вчерась пред всем народом объявлено, что за сие пардон не в пардон". Алексей понял, что отец его обманул, но было уже слишком поздно. Во время следствия и под пыткой царевич дал показания на Б.П. Шереметева, Я.Ф. Долгорукова, Д.М. Голицына, Б.И. Куракина, Ф.М. Апраксина, Т.Н. Стрешнева, Г.И. Головкина и других ближайших сподвижников Петра. В начале июня, еще до пыток, царевич написал в своих показаниях: "Когда слышал о Мекленбургском бунте, радуяся говорил, что Бог не так делает, как отец мой хощет, и когда бы оное так было и послали бы по меня, чтобы я с ними поехал, а без присылки поехал ли или нет, прямо не имел намерения, а паче опасался без присылки ехать, а когда б прислали, то б поехал. А чаял быть присылке по смерти Вашей, для того что писано, что хотели тебя убить и чтоб живого тебя отлучили, не чаял. А хотя б и при живом послали, когда б они сильны были, то б мог и поехать". Эти показания окончательно погубили царевича и предопредилили его судьбу. После этих показаний Алексея посадили в Петропавловскую крепость и начали пытать. Здесь под пыткой царевич назвал и имя своего духовника Якова Игнатьева. 24 июня 1718 года 120 членов суда подписали смертный приговор Алексею, а 26-го было объявлено о внезапной смерти царевича Алексея. Официально о смерти царевича Алексея было объявлено так: "Узнав о приговоре, царевич впал в беспамятство. Через некоторое время отчасти в себя пришел и стал паки покаяние свое приносить и прощение у отца своего пред всеми сенаторами просить, однако рассуждение такой печальной смерти столь сильно в сердце его вкоренилось, что не мог уже в прежнее состояние и упование паки в здравие свое придти иЕ по сообщение пречистых таинств, скончалсяЕ 1718 года, июня 26 числа". Петр отлично осознавал всю неприглядность этой истории, поэтому он распорядился о немедленном и широком распространении материалов "Розыскного дела", которые он лично отредактировал. Эти материалы должны были оправдать Петра, как в глазах современников, так и потомков. Из этих материалов следовало, что главной целью Алексея и его сторонников было противодействие всем преобразованиям Петра и ликвидация их последствий и возврат к прошлому после воцарения Алексея. Такова была официальная версия Петра, которая господствует и в настоящее время. При воцарении Петра II Толстого били кнутом и сослали в Соловки, где он и умер. Румянцев, уже генерал и посол, отсиделся в Константинополе. Многих судей царевича без чинов разослали по деревням, а печатные экземпляры "Розыскного дела" изымали и уничтожали. В.О. Ключевский писал: "Забирая европейскую технику, он [Пётр] оставался довольно равнодушен к жизни и людям Западной Европы. Эта Европа была для него образцовая фабрика и мастерская, а понятия, чувства, общественные и политические отношения людей, на которых работала эта фабрика, он считал делом сторонним для России. Много раз осмотрев достопримечательные производства в Англии, он только раз заглянул в парламентЕ Он, по-видимому, думал, что Россию связывает с этой Европой временная потребность в военно-морской и промышленной технике, которая там процветала в его время, и что по удовлетворению этой потребности эта связь разрывалась. По крайней мере, предание сохранило слова, сказанные Петром по какому-то случаю и выражавшие такой взгляд на наши отношения к Западной Европе:"Европа нужна нам еще на несколько десятков лет, а там мы можем повернуться к ней спиной".

Сергей Прокофьев В 1931 и 1932 годах в Сибуре у Сергея Прокофьева почти каждую неделю собиралась компания для игры в бридж. Там бывали Алехин, Жак Феврие, Пуленк, некая дама, очень хорошо игравшая. Обычно вечер проходил за игрой. Но если Пуленк приезжал к Прокофьеву рано, то они на скорую руку закусывали чем-нибудь холодным и играли в четыре руки. Прокофьев великолепно говорил и очень хорошо писал по-французски. Перечитывая его письма, ни по стилю, ни по орфографии нельзя подумать, что это писал русский. Он [Прокофьев] не проявлял склонности к литературе [французской], это был прежде всего музыкант. Он никогда не говорил со мной (Пуленком) о поэтах [французских], а между тем он знал, что я знаком со всеми поэтами. Его интересовала только музыка, я даже осмелюсь сказать - его музыка . В 1942 году в Рио-де-Жанейро полковник де Базиль поставил балет Прокофьева "Блудный сын" в декорациях Жоржа Руо. Прокофьев не только не одобрял этот спектакль, но был от него в ужасе. Он хотел бы для "Блудного сына" чего-то более русского. Ему больше нравились Гончарова и Ларионов, которые оформили его "Шута". Его [Прокофьева] интересовала живопись Пикассо. Мы все [композиторы и художники] общались, и поэтому было естественно, что Матисс написал его портрет, как Пикассо написал мой (Пуленка). Он был очень доволен этим портретом и находил его отличным, но он не испытывал склонности к живописи Матисса и стилю Матисса. Прокофьева не интересовала Венская школа музыки. Ему это было любопытно, но не более... Кто его интересовал больше других - так это Стравинский. Он сам был по преимуществу тонален, и музыка Великого Игоря в то время [двадцатые годы XX века], несмотря на его гармонические дерзости, была еще совершенно тональна, поэтому, в сущности, до известной степени оба говорили на одном и том же языке, несмотря на то, что музыка одного из них была антиподом музыки другого. Игра Прокофьева! Рука вплотную к клавиатуре, необыкновенно сильная, твердая кисть, дивное стаккато. Он очень редко применял удар сверху, он был не из тех пианистов, которые как будто бросаются с пятого этажа, чтобы извлечь звук. У него была рука, мощная и гибкая, как сталь, которая давала ему возможность при игре "от клавиатуры" достигать звучности редкой силы и наполненности, и потом ... темп он не менял никогда. Пуленк вспоминал о совместных репетициях с Прокофьевым: "Пятый концерт Прокофьева мы репетировали в зале Гаво. Это было в июне, мы начинали, сняв пиджаки, в рубашках... затем снимали рубашки... и в конце концов оказывались голыми до пояса... Ритм Прокофьева - ритм неумолимый, и, случалось, в Пятом концерте, там есть очень трудные пассажи, я говорил Сержу:"Ну, здесь весь оркестр, я делаю все, что могу". Он мне отвечал: "Мне все равно, только не замедляйте движение..."

Труды Дашкова На четвертом заседании "Арзамаса" Дашков читал свою повесть о монархе в облике мудрой собаки Баркуфа и свои переводы "Парамифий" Гердера. В протоколах "Арзамаса" сохранилась запись о том, что Дашков прочел "Повесть о том, как некоторая собака, по имени Баркуф, царствовала в некотором государстве с великою мудростию и как все подданные были ею довольны. Сочинитель сам изволил читать сию повесть, и члены, слушая его, говорили друг другу на ухо: он съел собаку ". К сожалению, эти труды Дашкова не сохранились до наших дней. Заочники На организационном собрании "Арзамаса" в члены общества заочно были приняты Вяземский, Денис Давыдов, Василий Львович Пушкин и Батюшков. Давыдов в заседаниях столичного "Арзамаса" не участвовал, и никаких речей его не сохранилось, зато в сохранившемся плане неосуществленного арзамасского журнала гусарским стихам Давыдова было отведено первое место. О Василии Львовиче Пушкине и о его приеме в "Арзамас" разговор будет особый. Эта довольно длинная и занимательная история в ближайшем же времени будет одним (если уложусь в рамки одного) из выпусков моих Ворчалок, а именно 224-м выпуском от 20.07.2003. Денис Васильевич Давыдов родился 16 июня 1784 года. Он был старшим сыном командира Полтавского легкоконного полка Василия Денисовича Давыдова. Его родная тетка, Мария Денисовна, от первого брака имела сына Александра Каховского, любимого адъютанта Суворова, а от второго брака - Алексея Петровича Ермолова, знаменитого российского генерала. Лев же Денисович, его дядя, был женат на племяннице Потемкина, Екатерине Николаевне Самойловой, в первом своем браке Раевской. Так что родственные связи будущего поэта и гусара были весьма обширными. Но его язык оказался врагом его. В 1803 году он написал одну басню, в которой были такие строки: "Коль ты имеешь право управлять, Так мы имеем право спотыкаться И можем иногда, споткнувшись - как же быть, - Твое величество об камень расшибить". Молодой император хорошо запомнил эту плохо замаскированную угрозу, и не простил поэта. Денисов был переведен из гвардии в Белогорский гусарский полк, и до конца царствования Александра I Давыдова старались обходить чинами и наградами, я уж и не говорю о многочисленных мелких уколах и обидах. Но Давыдов был блестящим офицером и храбрым солдатом, а тут постоянные войны, так что в 1814 году ему даже были вынуждены присвоить звание генерала после того, как его часть наголову разбила пехотную бригаду французов. Все в порядке? Как бы не так! После войны Давыдов живет в Москве, и однажды из Главного штаба приходит приказ о том, что генеральское звание ему присвоили по ошибке. (Извольте снять генеральский мундир!) Взбешенный Давыдов уже в штатском примчался к Вяземскому и с порога начал кричать: "Штабные недоноски, низкопоклонники, трусы в угоду плешивому идолу лишают меня доброго имени!" Они стали пить водку, вскоре Давыдов заснул на диване, а Вяземский сочинил свои знаменитые стихи о Денисе Давыдове. Вскоре Давыдов подал жалобу, и через год, после длинного разбирательства генеральский чин ему вернули. В Главном штабе объяснили этот инцидент тем, что его перепутали с другим Давыдовым. Каменка Начав разговор о Денисе Давыдове, трудно не упомянуть о поместье Каменка Киевской губернии, принадлежавшем Александру Львовичу Давыдову, близкому родственнику поэта. Каменка прославилась, главным образом, благодаря его жене, Аглае Давыдовой, урожденной де Грамон, дочери герцога де Грамон, сопровождавшего Людовика XVIII в Митаву. Вот там-то и познакомился с ней А.Л. Давыдов, который был племянником графа А.Н. Салтыкова (так как его отец был женат на сестре этого графа). А.Л. женился на ней и увез в свою Каменку, а в тридцати верстах от Каменки, в Смеле, жил и граф Самойлов. Сын поэта, Василий Денисович, так писал об этой женщине: "...она в Каменке была магнитом, привлекающим к себе всех железных деятелей славного Александровского времени. От главнокомандующих до корнетов, все жило и ликовало в селе Каменки, но главное умирало у ног прелестной Аглаи. Она была воспета отцом моим в стихах ..., а позднее - Пушкиным. [Она] соединяла в себе какую-то величавость с редким простодушием, или скорее близорукостью относительно нравов в этой маленькой Капуе, и потому жизнь в Каменке осталась навсегда лучшим воспоминанием молодости как отца, так и дяди моего, Алексея Петровича Ермолова". Александр Николаевич Самойлов принадлежал к числу счастливцев екатерининского времени. От солдата он дослужился до должностей генерал-прокурора и государственного казначея и получил титул графа. От имени этого вельможи Денис Давыдов сочинил известные стихи, обращенные к Аглае Давыдовой, которые были положены на музыку и исполнены во время семейного торжества. Стихи были выдержаны по всем правилам славословного мадригала, но в конце третьего восьмистишия гусар взял-таки верх: "Никто от радости рассудка не имел, Ты только на себя вниманье обратила, Я угостить тебя хотел, А ты собой нас угостила!" Согласитесь, уважаемые читатели, что это весьма фривольные стихи! В 1820 году в Каменку приезжал и Пушкин, имевший кратковременный роман с хозяйкой поместья. От этого романа осталось несколько довольно бесцеремонных эпиграмм поэта. А в первой главе "Евгения Онегина" Пушкин, вспоминая Каменку, напишет о поместье, в котором его героя принимал "...рогоносец величавый, Всегда довольный сам собой, Своим обедом и женой". Вот и все, что я хотел сообщить вам о Каменке, уважаемые читатели. Обычно же это поместье вспоминают в связи с Южным обществом декабристов, в котором Каменскую управу возглавлял брат "величавого рогоносца" Василий Львович Давыдов. Петр Андреевич Вяземский, шурин Карамзина, происходил из старинного княжеского рода. Имея высокий рост, всегда держался очень прямо. Вечный меланхолик, с мужчинами он держался холодно и невозмутимо, с женщинами - оживленно и любезно, а с друзьями был настоящий гуляка. В молодости он проиграл в карты полмиллиона рублей, после чего остепенился, так как у него осталось только маленькое имение Остафьево, в котором часто собирались московские арзамасцы. Но если к картам он охладел, то другая его страсть, литература, оказалась более долговечной и прочной. Он был поэтом, переводчиком, публицистом, критиком, просто журналистом, историком литературы... Уф! В столичном "Арзамасе" Вяземский появился только 24 февраля 1816 года и получил прозвище Асмодей . В протоколах Общества это событие отражено так: "Член Асмодей, столь долго отлученный от Арзамаса, предстал не с хвостом, когтями и рогами соименного ему подземного беседчика, но с кипою эпиграмматических копей, которыми он искушал и искушает терпение халдеев". Отпевал он куратора Московского университета Павла Ивановича Голенищева-Кутузова, автора тяжелых од и переводчика античных авторов, которого в своей речи он вывел под фамилией Картузов. Это и не удивительно, так как одна из лучших и злых эпиграмм Вяземского, посвященных сему мракобесу, уже была довольно широко известна: "Картузов куратор, Картузов сенатор, Картузов поэт. Везде себе равен, Везде равно славен; Оттенок в нем нет: Дурной он куратор, Дурной он сенатор, Дурной он поэт". Рассказывали, что московские шутники при приближении кареты Голенищева-Кутузова громко скандировали эту эпиграмму Вяземского. Еще о графе Блудове и его предках Дмитрий Николаевич Блудов родился в 1785 году во Владимирской губернии в селе Романове недалеко от Шуи. Это село было пожаловано его предку Назарию Блудову за участие в походе Минина и Пожарского. Отец Дмитрия Николаевича умер еще молодым, простудившись на охоте, и сын воспитывался матерью, Екатериной Ермолаевной. Когда Блудов подрос, мать перевезла его в Москву и наняла для его обучения лучших московских профессоров. В 1800 году Блудов поступил на службу в Московский архив Коллегии иностранных дел, а в октябре 1802 года его уже переводят в столицу, где он сблизился со своим двоюродным братом Озеровым, который был старше его на шестнадцать лет. Они часто делились своими проблемами друг с другом, и однажды Блудов признался Озерову, что он влюбился в молодую княжну Щербатову, мать которой считала Блудова неподходящей партией для своей дочери. Обстоятельства вроде бы складывались против Блудова, но молодая княжна Щербатова проявила завидную твердость характера и отказывала всем претендентам на ее руку. Упорное противостояние матери и дочери продолжалось около десяти лет, и, наконец, мать вынуждена была дать свое согласие на их брак. Блудов принимал живейшее участие в литературных трудах Озерова, а также способствовал тому, чтобы пьеса "Эдип в Афинах" была поставлена в Москве. Он переслал список трагедии Жуковскому, который выправил текст и представил пьесу управляющему московским театром. Премьера состоялась в конце сентября 1805 года, и пьеса встретила восторженный прием и у московских зрителей.

Если острова в Тихом океане были для американцев «непотопляемыми авианосцами», то форт Драм можно назвать единственным в своём роде «непотопляемым линкором». Разовьём тему неплавучих кораблей. История форта началась после испано–американской войны 1898 года. Получив контроль над Филиппинами, американцы незамедлительно озаботились защитой своего нового форпоста в Юго–Восточной Азии. Военные инженеры, проинспектировав укрепления Манильского залива, нашли состояние береговой обороны совершенно неудовлетворительным. Вход в залив имеет ширину 19 километров. Ближе к северному берегу расположен достаточно крупный остров Коррехидор, у южного побережья — остров Карабао, таким образом, самый широкий проход в залив находится между этими двумя островами. В докладной записке от 1908 года первый лейтенант инженерных войск Джон Кингман писал: 1. Проход к северу от Коррехидора может быть защищён батареями острова настолько хорошо, что флот противника будет вынужден прорываться только через южный проход; 2. Корабль, проходящий между Коррехидором и Карабао, обязательно окажется в зоне поражения береговых батарей этих островов, однако, скорее всего попытка прорыва будет осуществляться ночью; 3. Батареи Коррехидора и Карабао не в состоянии вести эффективный ночной бой. Исходя из этих условий, инженеры предлагали разместить дополнительную батарею крупнокалиберных орудий где–нибудь между Коррехидором и Карабао. Рассматривались два варианта — возвести искусственный остров или использовать крошечный островок Эль Фрейл. Работы на Эль Фрейл начались в 1909 году. Скалы были взорваны, поверхность острова выровнена, и началось возведение форта. Он представлял собой железобетонную конструкцию, схожую очертаниями с боевым кораблём, длиной 106 и шириной 44 метра. Верхняя «палуба» возвышалась над водой на 12 метров и имела толщину 6 метров. Стены форта имели толщину от 7 до 10 метров. Продольный разрез Планировка уровней Изначально планировалось разместить пушки форта в казематах, но позже было решено усилить вооружение форта, и он обзавёлся уникальными в своём роде артиллерийскими установками. Четыре 360–мм пушки были размещены в двух бронированных вращающихся башнях. Испытания артиллерийской башни форта в Нью–Джерси Башни располагались уступом, одна над другой. Передняя башня имела угол обстрела 230 градусов, задняя могла вести круговой обстрел. Дальность стрельбы составляла 17600 метров. Вспомогательное вооружение форта состояло из четырёх 150–мм пушек в казематах, а также пулемётов на зенитных станках. В начале 1942 года на «корме» форта установили 76–мм пушку. Именно оно стало первым орудием береговой артиллерии США, открывшим огонь по противнику. Для управления огнём артиллерии на форте была установлена двадцатиметровая решетчатая башня с дальномерным постом. В результате после окончания строительства в 1913 году форт, получивший имя «Драм» в честь бригадного генерала Ричарда Драма, стал удивительно напоминать линкор. Единственным отличием от корабля была его полная неспособность затонуть. Форт в 1983 году Боевым крещением созданного для защиты залива от нападения с моря форта стало отражение атак сухопутных японских войск. 2 января 1942 года Манила была захвачена японцами, но американские форты в заливе продолжали отчаянно обороняться. Форт Драм сражался почти полгода, выдержав тяжелейшие обстрелы, в том числе из 240–мм осадных орудий, без каких–либо серьёзных повреждений. За всё время осады ни один военнослужащий «на борту» не был убит, только пять получили ранения. 6 мая 1942 года гарнизон форта, отрезанный от пополнения запасов питьевой воды и боеприпасов, вывел из строя орудия, спустил флаг и сдался японцам. В 1945 году, во время Филиппинской операции ситуация повторилась — форт Драм был последним очагом сопротивления японцев в Манильском заливе. Правда, американцы решили проблему быстрее, и гораздо более жестоким способом. 13 апреля 1945 года десантный отряд высадился на «палубу» форта и вынудил отступить японцев вглубь помещений. К форту подошли десантные баржи, оснащённые помпами, и закачали через вентиляционные шахты около 20000 литров горючей смеси, состоявшей из дизельного топлива и бензина. Смесь была подожжена с помощью запалов с часовым механизмом. Форт горел несколько дней — американцы смогли спуститься на нижние этажи форта только через две недели. Естественно, никто из защитников форта не выжил. Форт всё ещё стоит на входе в Манильский залив. Он медленно, но верно разрушается, но в целом имеет тот вид, в котором встретил окончание войны.