Yorik

Рейд Шермана через Конфедерацию Итак, наступала осень 1864 года, и крупных побед у северян все еще не было. А они были так необходимы и Линкольну, и всей республиканской партии – приближались президентские выборы, и победа Линкольна на них была под большим вопросом. Демократы же выдвинули своим кандидатом уже известного нам МакКлеллана и, критикуя политику республиканцев, рассчитывали на победу. Линкольн в конце августа 1864 года выглядел подавленным и признавался своим ближайшим друзьям в предчувствии поражения на выборах, если до выборов не произойдет какого-нибудь чуда. Правда 5 августа морское сражение в заливе Мобил закончилось победой северян, когда их флот под командованием адмирала Дэвида Фаррагута (1801-1870) разгромил эскадру южан составленную чуть ли не из всех последних имевшихся у Конфедерации кораблей. Но и сам Линкольн, и общественное мнение Севера не слишком высоко ставили морские победы. А на суше... А на суше, наконец, стал реализовываться план, предложенный еще в 1862 году, но не получивший одобрения у верховного командования Союза. Суть его заключалась в активизации западного фронта северян, нанесении удара по Джорджии, захвату Атланты и выходу к Атлантическому океану у Саванны. Такой удар в случае удачного исхода разрезал территорию Конфедерации на две части и приводил войну к победоносному для северян концу. Ведь к тому времени Атланта была одним из важнейших стратегических пунктов всей Конфедерации. Наносить этот удар было поручено генералу Уильяму Шерману (1820-1891), под началом у которого была стотысячная группировка из трех армий: армии Теннесси, армии Огайо и Камберлендской армии. Ему противостояли два корпуса генерала Джозефа Джонстона численностью менее 42 тыс. человек. Шерман начал свое наступление 4-7 мая, одновременно с Грантом. Северяне теснили южан в направлении Атланты, но до решительного сражения дело все не доходило. Джонстон старался измотать северян, постоянно нанося им кратковременные и неожиданные удары. Такая тактика приносила свои плоды. Кроме того, северянам приходилось оставлять в захваченных населенных пунктах гарнизоны, а также выделять силы для охраны своих растягивающихся коммуникаций. Джонстон рассчитывал, что через некоторое время силы северян и конфедератов станут сопоставимыми, и вот тогда-то он и нанесен врагу решающий удар. Южане также стали получать подкрепления, и к концу мая численность войск под командованием Джонстона возросла почти до 70 тысяч человек, а группировка Шермана несколько уменьшилась. Однако северяне продолжали теснить конфедератов и 8 июля вышли к реке Чаттахучи, которая была последней серьезной преградой на пути Шермана перед Атлантой. Отдельные части северян сразу же начали переправляться через реку, Шерман быстро разрабатывал план штурма города, а Джонстон тщательно укреплял все походы к Атланте. Но в одно мгновение все усилия Джонстона пошли прахом. Дело было в том, что президент Конфедерации Девис давно недолюбливал генерала Джонстона и своими распоряжениями и придирками постоянно мешал его деятельности, но удалить Джонстона от войск Девис не мог, так как способных генералов у южан становилось все меньше. [Когда Девис и Джонстон учились в Вест-Пойнте, они одновременно влюбились в одну девушку, которая отдала свое сердце Джонстону. Вот этого Девис и не мог ему простить. – Прим. Ст. Ворчуна]. Но тут некстати для судьбы Конфедерации вмешалось общественное мнение. Осторожная и выжидательная стратегия Джонстона не была понята, журналисты-южане стали называть Джонстона «отступающим Джо», а на Севере с удовольствием подхватили эту кличку. Из Ричмонда постоянно шли «ценные» указания более активно вести боевые действия против северян. Джонстон их спокойно игнорировал, и тогда разгневанный Девис сместил Джонстона, заменив его горячим парнем по имени Джон Худ. Мы с ним уже встречались. Это было роковое решение – для конфедератов, а задача Шермана теперь значительно упростилась. Когда южанами командовал Джонстон, Шерман мог ожидать жалящий удар в любой момент и в любом месте. Кроме того, Джонстон постоянно изматывал силы северян, избегая генерального сражения и сохраняя свою армию для нанесения решительного удара по силам Шермана. Теперь же перед Шерманом был достаточно энергичный, мужественный и агрессивный генерал Худ, чьи действия часто оказывались весьма безрассудными из-за их импульсивности. Да, Худ был ранен в руку при Геттисберге, лишился ноги при Чикамоге и выглядел настоящим героем в глазах как армии южан, так и всей Конфедерации. Но, согласитесь, уважаемые читатели, что не дело командующего скакать на лихом коне во главе своего войска. Эти времена давно прошли. А теперь манера ведения боевых действий, присущая Худу, довольно быстро привела к катастрофе при Атланте. Худ начал с того, что попытался сразу же разбить армию северян и нанес несколько ожесточенных ударов по силам Шермана. Посмотрим, что же из этого вышло? Вечером 19 июля Шерман двинул в наступление армии генералов Дж. Скофилда и Дж. Томаса. Утром 20 июля Худу доложили о движении сил северян, а также о том, что две армии наступают на расстоянии более 4 км друг от друга. Вот в эту брешь в районе ручья Пичтри Худ и решил нанести мощный удар. Решение это было бы абсолютно правильным, если бы не одно маленькое, но весьма существенное обстоятельство – северяне обладали огромным преимуществом в артиллерии, - что и предопределило неуспех этого удара южан. Худ бросил в атаку около 20 000 своих солдат, которые нанесли основной удар по частям Дж. Томаса. Но тот быстро выдвинул из своего резерва несколько батарей и огнем прямой наводкой буквально расстрелял отряды конфедератов. Южане не выдержали такого огня, дрогнули и побежали, и только смелая атака дивизии А. Стьюарта позволила южанам сравнительно спокойно отойти в Атланту. В бою у ручья Пичтри южане понесли достаточно серьезные потери – было убито и ранено 4796 человек, - в то время как северяне потеряли только 1719 человек. Это была первая неудача Худа. Дальше – больше. Утром 21 июля передовые части генерала Дж. МакФерсона захватили поселение Болд-Хилл, откуда было очень удобно обстреливать всю Атланту. Шерман велел установить там мощные орудия и приказал начать систематический обстрел города. Подразумевалось (для прессы), что в первую очередь следует уничтожать военные и промышленные объекты южан, но на самом деле северяне старались просто уничтожить как можно больше строений в городе и устроить в нем многочисленные пожары. О многочисленных жертвах среди гражданского населения Шерман и вовсе не думал – ведь все это были лишь «проклятые мятежники». Следует заметить, что пресса Конфедерации тогда, а многие историки и по сей день считают методы ведения войны войсками Шермана варварскими. И для этого есть все основания. Мы это вскоре увидим. Вскоре батареи тяжелых орудий были установлены и в других местах вокруг Атланты. Худ не мог быть простым наблюдателем за такими действиями янки. Вечером того же дня он направил корпус генерала У. Харди в обход позиций северян и поставил ему задачу сокрушить армию Дж. Макферсона внезапным ударом. Маневр полностью удался, и в полдень 22 июля отряды Харди ударили во фланг Макферсону. Удар южан был так силен и неожиданен, что северяне дрогнули и бросились в панике бежать. Генерал МакФерсон пытался остановить бежавших солдат, но наткнулся на разъезд южан и был застрелен. Командование армией МакФерсона временно принял генерал Дж. «Вышибала» Логан. Эту кличку генерал получил из-за своего богатырского сложения и необузданного нрава. Логану повезло. В это самое время к нему на помощь подошли две дивизии из корпуса Г. Доджа. С их помощью Логану удалось остановить паническое бегство солдат. Позиции северян сразу же укрепились, Логан приказал развернуть всю имевшуюся у него артиллерию, и сам лично повел отряды северян в контратаку с криками: «Отомстим за МакФерсона!» Худу казалось, что победа у него уже в руках, и нужно только маленькое усилие, чтобы добить северян. Он приказал корпусу Читхема ударить по МакФерсону. Но Шерман заметил передвижение частей Читхема и приказал Скофилду преследовать Читхема с артиллерией на конном ходу. Когда Читхем ударил по армии уже покойного МакФерсона, Скофилд развернул свою артиллерию и с тыла ударил по корпусу Читхема. Одновременно и Логан приказал своим орудиям открыть огонь по южанам, которые, таким образом, оказались в огненной ловушке. Это был не бой, а расстрел. К этой артиллерийской канонаде присоединился и ружейный огонь успокоившихся частей северян. Капитан северян Дж. Пеппер так вспоминал об этом: «Вся наша артиллерия обрушилась на них, 17 тысяч винтовок и несколько батарей палили одновременно. Весь строй мятежников был сметен, подобно пшеничному полю, над которым пронесся смерч».

Вернемся к главной героине этой аферы. В отношении осужденной «графини» ла Мотт у властей было два выхода: либо следовало помиловать преступницу и освободить ее от процедуры страшной гражданской казни, что произвело бы очень благоприятное впечатление на общественное мнение; либо следовало публично провести процедуру наказания. Но и в этом случае власти прибегли к полумерам, что лишь ухудшило положение. Вот у Дворца правосудия начинает возводиться эшафот, и все понимают, что скоро состоится процедура публичной порки и клеймения преступницы. Однако в последний момент власти пугаются собственной смелости и принимают другое решение. В пять часов утра, то есть в то время, когда нечего было опасаться массового нашествия свидетелей, осужденную приводят к лестнице Дворца правосудия и зачитывают ей приговор суда: розги и клеймение. Тут проявился весь безудержный нрав «графини». Во время порки она стала дико кричать и дико поносить всех: и короля, и королеву, и кардинала, и парламент. На ее крики начинают собираться невольные зрители. Когда же ла Мотт стали подготавливать к процедуре клеймения, она начала бешено сопротивляться, отбивалась ногами и даже кусалась. Тогда с нее просто сорвали одежду, чтобы поставить на плече клеймо, но она бросилась в последний момент на палачей, и раскаленное клеймо попало ей на грудь. От страшной боли «графиня» потеряла сознание, и её без чувств отправили в Сальпетриер, где она в соответствии с приговором и должна была провести остаток своей жизни. Когда по Парижу разнеслись подробности этой процедуры, все симпатии сразу же обратились к «графине» де Валуа де ла Мотт, что было, на первый взгляд, довольно странно. Ведь еще в 1767 году, когда казнили Дамьена, напавшего с перочинным ножом на Людовика XV и немного поцарапавшего его, вся высшая знать, дамы и господа, с большим удовольствием в течение четырех часов наслаждалась процедурой пыток и казни слабоумного маньяка. И вдруг эти же люди и им подобные воспылали симпатиями к «безвинно осужденной» ла Мотт. Нет, вкусы высшей аристократии за такое короткое время не успели перемениться. Просто они теперь нашли удобный и довольно безопасный способ выразить свое недовольство королевой и ее ближайшим окружением. Каждый день в тюрьму присылаются многочисленные подарки, прибывают кареты аристократов, выражающих свое сочувствие «невинной жертве». Посещение тюрьмы Сальпетриер становится последним криком моды, но впервые за последние двенадцать лет эту моду ввела не королева. Однажды среди посетителей тюрьмы заметили даже Луизу де Ламбаль, она же принцесса де Кариньян, одну из ближайших подруг королевы. Она-то зачем здесь? И вот по Парижу уже вовсю разгуливают слухи о том, что королева выражает свои соболезнования преданной соучастнице в афере с ожерельем, которая не выдала свою сообщницу. Когда же через несколько недель ла Мотт таинственным образом сумела бежать из тюрьмы и скрыться в Англии, все были уверены в том, что это сделано по поручению самой королевы в благодарность за стойкость и верность своей соучастницы. В невиновность королевы не верил уже никто! И никого уже не волновало, что этот побег оказался страшным ударом по королеве. Ведь теперь уже ла Мотт стала выступать в роли обвинительницы и безнаказанно распространять любую ложь и клевету, как на королеву, так и на королевскую власть! Кроме того, теперь она может заработать на этом очень приличные деньги. В первый же день ее пребывания в Лондоне один из книгоиздателей обратился к ней с предложением солидного аванса за ее сочинения. В Версале наконец-то обеспокоились распространением клеветнических произведений. В Лондон была послана фаворитка королевы графиня де Полиньяк для того чтобы за 200 тысяч ливров купить молчание беглой преступницы. Но власти просчитались. Жанна ла Мотт всех обманула – взяла деньги короля и немедленно издала свои «мемуары», которые молниеносно были распроданы. Сразу же последовали еще два издания скандальных мемуаров, отличающиеся лишь более сенсационными заголовками. В этих «мемуарах» есть все, что желает прочесть жадная до скандалов и «клубнички» публика. В этом отношении вкусы публики меняются очень незначительно, изменяются лишь средства массовой информации. В своих «мемуарах» Жанна утверждала, что процесс в парижском парламенте был сплошным обманом, а ее, бедняжку, предали самым постыдным образом. Конечно же, королева заказывала это колье и получила его от кардинала Рогана, а Жанна, чтобы спасти честь королевы взяла всю вину на себя. Свою же близость к королеве Жанна объясняла лесбийскими наклонностями последней. Много разной грязи вылила Жанна на королеву, на короля и на весь двор в своих «мемуарах», которые были состряпаны столь быстро и небрежно, что в них сразу же обнаружилась масса грубых «проколов». Например, Жанна утверждала, что Мария Антуанетта вступила в любовную связь с Роганом, когда тот был французским посланником в Вене. Но ведь легко можно было установить, что Рогана назначили посланником в Вену, когда Мария Антуанетта была уже дофиной Франции. Однако такие мелочи совсем не волновали широкую публику. Ведь гораздо интереснее читать сфальсифицированную любовную переписку между королевой и кардиналом, или узнавать новые подробности о противоестественных наклонностях королевы Франции. Мемуары Жанны ла Мотт как бы открыли шлюз, и на публику хлынул настоящий поток всевозможных пасквилей. Одни их названия чего стоят: «Перечень всех лиц, с которыми королева предавалась разврату», «Скандальная жизнь Марии Антуанетты», «Королевский бордель» и т.п., и т.п. В «Перечне» названы имена 34 человек обоих полов, с которыми королева предавалась самому необузданному разврату. Тут были и брат короля граф Прованский, и графиня де Полиньяк, и принцесса де Ламбаль, и камердинер королевы, различные герцоги, актеры и лакеи. Но возбужденной публике этого уже кажется мало, и в следующих сочинениях появляются новые любовники и любовницы королевы. Выясняется, что ненасытную похоть Марии Антуанетты еще в тринадцатилетнем возрасте начал удовлетворять один имперский гвардеец. Появляются подробнейшие описания самого гнусного разврата, царившего при венском и версальском дворах. И все эти сочинения сопровождаются порнографическими гравюрами, на которых изображена обнаженная королева в самых недвусмысленных позах и ее многочисленные любовники и любовницы. Все! Репутация Марии Антуанетты погублена окончательно и бесповоротно, ее уже не спасти никакими мерами. С тех пор Мария Антуанетта вошла в историю, как самая порочная и развратная женщина не только Франции, но и всего мира. Так французы отомстили ненавистной надменной «австриячке». Для суда над королевой революционерам уже не надо было ничего делать, проводить следствие или другие мероприятия. Достаточно было собрать эти сочинения и предъявить их королеве в качестве обвинительных документов. Так и было сделано. Вскоре после начала революции якобинские клубы выступают с инициативой о приглашении гражданки Жанны Ламотт (теперь она уже именуется только так) в Париж. Перед Революционным трибуналом должен пройти новый процесс, но теперь уже гражданка Ламотт будет обвинительницей, а на скамье подсудимых должна находиться гражданка Мария Бурбон. Трудно сказать, чем бы все это закончилось, но в 1791 году в припадке безумия Жанна выбросилась из окна. Эта смерть породила множество различных слухов, но доказательств насильственной смерти гражданки Ламотт так и не нашли. Похороны Жанны вылились в настоящую революционную манифестацию, и ей посмертно был пожалован декрет «За заслуги перед Республикой». Так обыкновенная воровка и преступница стала героиней республиканской Франции. Видите, уважаемые читатели, с какой легкостью рождаются мифы на глазах у просвещенной публики? Что уж там говорить о более отдаленных веках? А ведь миф о другой Жанне, о «простой крестьянской девушке», создавался более тщательно и осторожно. Но об этом как-нибудь в другой раз…

Военная власть консулов заключалась в том, что они имели право набирать войско и формировать из него легионы, которых могло быть по два под командованием каждого консула. Вначале войско набиралось ежегодно, но позднее оно просто передавалось следующим консулам. Кроме того, консул назначал часть военных трибунов – командиров легионов и центурионов. Другая часть военных трибунов избиралась комициями. Консулы могли командовать войсками на всей территории Республики за исключением границ города Рима. При ведении боевых действий один из консулов отправлялся на войну, а другой оставался в городе. Кто из них должен был чем заниматься определялось по жребию или путем соглашения. В исключительных случаях назначение мог производить сенат. Если ситуация требовала присутствия обоих консулов на театрах военных действий, так как необходимо было ввести в действие оба консульских войска, то распределение районов боевых действий также производилось или по жребию, или путем соглашения, или постановлением сената. Область, достававшаяся консулу для ведения боевых действий, а позднее и для исполнения любых служебных обязанностей, называлась provincia. Когда консульским войскам приходилось действовать совместно, то при них находились и оба консула, осуществлявшие верховное командование попеременно, меняясь через каждый день, или по соглашению. Со времен Гракхов консулы могли получать в особо критических ситуациях по постановлению сената полномочия (senatusconsultum ultimum), которые почти равнялись диктаторским, и не допускали ни провокации, ни интерцессии. Такая власть не ограничивалась ни сенатом, ни народными трибунами, ни народным собранием. Это делалось для того, чтобы государство не понесло какого-либо ущерба. После государственных реформ Суллы консулы должны были постоянно оставаться в городе и заниматься исключительно гражданскими делами. Каковы же были гражданские функции консулов? Если оба консула находились в городе, то старший по возрасту начинал осуществлять верховную гражданскую власть в течение месяца, но должен был действовать с оглядкой на коллегу. Через месяц консулы должны были обменяться полномочиями. Старший же по возрасту консул проводил заседание сената, проходившее непосредственно после выбора магистратов. Гражданская власть консулов состояла в том, что они осуществляли высшее руководство государством во внутренних и внешних делах, и все остальные ординарные магистраты, за исключением народных трибунов, были их подчиненными. Одной из основных государственных функций консулов было право созывать сенат и председательствовать на его заседании. Как уже говорилось ранее, консул объявлял сенату перечень вопросов, подлежавших обсуждению, а также представлял докладчиков. Консул мог вносить на обсуждение сената новые законопроекты и другие предложения. Консулы сообщали сенату все внешнеполитические новости и делали доклады о международном положении, т.к. все сообщения о внешнеполитических делах попадали в их руки. Также только консулы вели переговоры между иностранными государствами и сенатом. Консул также вводил в сенат и представлял иностранных послов. Консул же составлял протоколы заседаний сената и приводил в действие решения сената. Другая высшая функция консулов заключалась в праве созывать комиции (куриатные, центуриатные и трибутные) и председательствовать на них при проведении выборов должностных лиц или обсуждении каких-либо законопроектов или других важных вопросов. Кроме того, консулы занимались вопросами внутренней безопасности государства, руководили рядом празднеств и осуществляли некоторые жертвоприношения от имени государства. Для обеспечения безопасности государства, а также для более четкого функционирования государственного аппарата, консулы могли вызывать, арестовывать и наказывать провинившихся или подозрительных граждан, включая младших магистратов. Но это право консулов было ограничено провокацией, т.е. правом гражданина обратиться с жалобой к народному собранию на действия и приговор консула. Кроме того, гражданин мог обратиться с жалобой на приговор консула к его коллеге по должности, т.е. к другому консулу, но на практике это случалось не слишком часто. Следует отметить, что провокация действовала только внутри городской черты, а также в полосе шириной в одну милю (т.е. в 1000 двойных шагов) вокруг города, и не относилось к лицам, состоящим на военной службе. Так как власть двух консулов была одинаковой, то каждый из них имел право интерцессии на действия коллеги. Как носители высшей гражданской власти консулы являлись главными исполнителями решений сената и народных собраний, поэтому они должны были действовать согласованно, иначе в силу права интерцессии мог наступить паралич государственной власти. В тех же случаях, когда консул должен был единолично осуществлять свои функции, например, председательствовать в народном собрании, то этот вопрос решался полюбовным соглашением или жребием. Следует отметить, что власть консулов, кроме права интерцессии со стороны коллеги, была ограничена еще рядом обстоятельств: 1) правом провокации – обращения гражданина к народному собранию; 2) функциями квесторов, которые с 509 г. до Р.Х., т.е. с года основания консульской власти, контролировали расходы государственного казначейства; 3) народными трибунами, которые с 494 г. до Р.Х. имели право интерцессии; 4) цензорами, которые с 443 г. до Р.Х. отобрали у консулов производство ценза и заведование финансами, а где-то с 318 г. до Р.Х. и право составления списка сенаторов; 5) преторами, к которым с 367 г. до Р.Х. перешла гражданская юрисдикция. Можно видеть, что почти с самого начала существования консульской власти она начала ограничиваться растущим государственным аппаратом Республики. Также власть консулов ограничивалась влиянием сената и народных собраний. Очень сильно ограничивало самовластные действия консулов то обстоятельство, что после окончания действия их полномочий у консула можно было потребовать отчет о его деятельности на занимавшейся должности. В истории Рима зафиксировано множество случаев, когда бывших консулов привлекали к ответу и осуждали за противозаконные действия, за нарушения конституции, и даже за военные неудачи или промахи во внешнеполитической деятельности. А народные трибуны частенько угрожали даже действующим консулам наказанием и арестом. В случае смерти одного из консулов или отстранения его от власти его коллега должен был незамедлительно провести выборы нового консула, который назывался consul suffectus. Исключения делались лишь в тех случаях, когда оставшаяся часть года была слишком короткой, или по каким-либо религиозным причинам. Во времена внутренних междоусобиц были зафиксированы два случая нарушения римского законодательства о двух консулах. Так Цинна оставался единоличным консулом почти целый год, а Помпея выбрали консулом без коллеги только для того, чтобы избежать провозглашения его диктатором, ибо после диктатуры Суллы название этой магистратуры стало ненавистным для римлян. Внешними знаками отличия консулов были тога с широкой пурпурной полосой, так называемая toga praetexta, курульное кресло и 12 ликторов с пучками розг (или прутьев), fasces, как знак консульского империя. Ликторы сопровождали консула во время исполнения им своих служебных обязанностей и шли цепочкой перед ним, а за чертой города, где консул как главнокомандующий обладал всей полнотой государственной власти, в fasces втыкались топоры. Отметим, что у диктатора было 24 ликтора, в fasces которого всегда были воткнуты топоры. Преторам же полагалось по 6 ликторов, и топоры в фасции втыкались, как и у консулов, также только за пределами городской черты, померия. О курульном кресле и тоге-претексте неудобно даже и упоминать, как о само собой подразумеваемых символах верховной власти. В древние времена консул, стоявший не у дел, не имел ликторов, а перед ним шел специальный служитель (accensus). Позднее к такому консулу все же приставили ликторов, но они должны были идти позади консула. Люди, которые были консулами, назывались консуларами, consulares. Консуларов со званием проконсула посылали губернаторами в назначенные или выбранные по жребию провинции. Обычно это делалось или сразу же по окончании года их консульства или же, в последние десятилетия Республики, 5 лет спустя, и проконсулы оставались в этой должности на один год.

Анекдоты из жизни Мирабо О знатности Мирабо так охарактеризовал современное ему общество: "Чтобы понять, что такое дворянство, достаточно вспомнить, что нынешний принц де Тюренн знатнее просто господина де Тюренна [он имел в виду виконта Анри де Тюррена (1611-1675), маршала Франции и знаменитого полководца], а маркиз де Лаваль [герцог де Монморанси (1723-1798)] - коннетабля де Монморанси [Анн де Монморанси (1492-1567), коннетабль Франции и великий полководец]". Подагра Кто-то из придворных заметил, что подагра - это единственная болезнь, которая придает человеку еще больше весу в обществе. Мирабо сразу же подхватил: "Еще бы! Она все равно, что крест Святого Людовика, данный за успехи у дам!" О женщинах Мирабо часто говорил: "Даже в юности мне нравилось увлекать женщин, а не соблазнять их, и уж подавно не развращать". О посещениях В разговоре с писателем Шамфором (1741-1794) Мирабо заметил: "Я бываю только у тех, кого почитаю людьми более достойными, чем я сам: не такой уж я бездельник, чтобы ходить в гости по каким-нибудь иным побуждениям". О браке Однажды Мирабо сказал: "Хотя над браком принято смеяться, я не вижу ничего смешного в супружеском союзе шестидесятилетнего мужчины и женщины лет на пять помоложе". Что нужно? Одному очень богатому человеку Мирабо сказал: "Уверяю вас, я отнюдь не нуждаюсь в том, чего у меня нет". Блага Мирабо говорил: "Я отвергаю те блага, что добываются с помощью протекции, готов, пожалуй, принять те, что приносит нам заслуженная репутация, но ценю лишь те, что дарует нам дружба". Коллекционирование Мирабо коллекционировал речи, произнесенные при вступлении в Академию, и говорил о своем увлечении: "Когда я перелистываю их, мне так и кажется, будто передо мною обгорелые остовы ракет - остатки фейерверка, что устраивают в Иванову ночь". Приятность Мирабо спросили, какое свойство делает человека особенно приятным в обществе. Он ответил: "Умение нравиться". "Предпочитаю итальянскую комедию..." Когда Мирабо уже был известным литератором, он за три года пребывания в Париже ни разу не удосужился попросить, чтобы его представили кому-нибудь из иностранных государей, которые то и дело посещали Францию. На вопрос о причинах такой своей непредприимчивости, Мирабо ответил: "В театре жизни я люблю лишь те сцены, где коллизии просты и естественны. Я понимаю, например, что и как связывает отца с сыном, женщину с любовником, друга с другом, сановника с искателем места, даже покупателя с продавцом и так далее. В сценах же вроде аудиенции у иностранного государя, где все подчинено этикету, и даже диалог как бы расписан заранее, нет, на мой взгляд, никакого смысла; поэтому они не вызывают у меня интереса. Предпочитаю итальянскую комедию - там, по крайней мере, импровизируют". Создайте общественное мнение В последние годы перед Революцией общественное мнение Франции все сильнее влияло на государственные дела, назначение сановников и выбор министров. Вот и Мирабо, желая посодействовать карьере одного своего знакомого, сказал господину де Л*: "Будьте добры, устройте ему немного общественного мнения". Как собака... О литераторе и известном дуэлянте де Сент-Фуа (1698-1776) Мирабо сказал: "Он, как собака, не отличает благовония от вони". Дети - эгоисты Сын одной дамы из-за чего-то заупрямился, и та сказала, что все дети - ужасные эгоисты. Мирабо отозвался: "Да, у них всё наружу: они ещё не приобрели светский лоск". Уважение Кто-то сказал Мирабо: "Вы ведь тоже добиваетесь уважения". Мирабо ответил: "Нет, я просто сам уважаю себя, поэтому меня порой уважают и другие".

Ожерелье. Датировка: Конец I – начало II в. н.э. Инв. №: 294, № КП: 16171/217 Коллекция АМЗ: археология 2 Материал, техника: Золото, стекло, бирюза Размеры: Общая длина 38,0 см. Грифоны 2,6х2,6 см; центральная подвеска 1,7х2,6 см. Статус по ГК: На включение в МФ Типология ГК: предметы археологии Каталог собрания Азовского музея