Yorik

Нашел ли Денис Иванович в Нюрнберге что-нибудь хорошее? Представьте себе, уважаемые читатели, нашел! Несмотря на то, что "Сей город положением своим очень странен: стоит весь на горах и с высокого места, каков тутошный замок, кажется не иным чем, как громадою набросанных ненарочно камней. Считают в нем до восьмисот улиц, что и не удивительно, если называют улицами все по горам закоулки, какие на ста шагах обыкновенно встречаются. Невзирая на узкие улицы и на множество народа, наблюдается внутри и снаружи домов чистота отменная". Вот, чистота в городе! Это Фонвизин оценил. Кроме того, Денис Иванович осматривал и местные достопримечательности. 6 сентября он с женой осмотрел местный замок и собранные в нем редкости: "Тут казали нам модели святых вещей, ибо подлинные сохранены и никому, кроме коронованных глав, их не кажут. Художник, делавший сии модели, не имея, кажется, нужды ни в большом труде, ни в большом искусстве. Святые вещи состоят в копье, коим Христос прободен был на кресте, и крестном гвозде, в частице самого креста, в отломке яслей вифлеемских, в лоскутке скатерти, постланной на тайной вечере, и в лоскуточке лентия, коим Христос отирал ноги на умовении". Все это не произвело на Фонвизина особого впечатления, как и многочисленные картины Альбрехта Дюрера, развешанные в замке: "Мы осматривали в нем картины Альбрехта Дюрера, славного больше за старину, нежели за искусство, потому что в его время живопись в Европе была еще в колыбели". Вот сноб, и Дюрер ему не угодил! Можно подумать, что в России в конце XVIII века живопись была на бОльшей высоте. Затем Фонвизин пригласил к обеду своего банкира Брентания, и вот тут [при описании обеда, разумеется, - это вам не Дюрер!] наш путешественник не жалеет красок: "Я нигде не видал деликатнее стола, как в нашем трактире. Какое пирожное, какой десерт! О пирожном говорю я не для того только, что я до него охотник, но для того, что Ниренберг пирожным славен в Европе. Скатерти, салфетки тонки, чисты — словом, в жизнь мою лучшего стола иметь не желал бы". Пирожные! Скатерти! Конечно, это не чета картинам Дюрера! После обеда Фонвизин посетил местную ратушу, которая опять же была вся украшена "картинами Альбрехта Дюрера. Он родился в здешнем городе, работал много, и, куда ни обернись, везде найдешь его работу". Кошмар, снова этот Дюрер, куда ни посмотри! Нет, его живопись определенно не понравилась Денису Ивановичу. Вечером Фонвизины вместе со своим банкиром посетили местную комедию, чего, конечно, нашему путешественнику делать не следовало, ибо в Нюрнберге "театришка мерзкий, и зала походит больше на чулан, нежели на залу. Жар и духота были такие, что я пяти минут не устоял, и вечер провели мы одни". Вы можете подумать, уважаемые читатели, что Денису Ивановичу вообще не свойственен интерес к живописи, или он не умеет ее ценить. Отнюдь! Фонвизин 7 сентября записывает, что "в Ниренберге много хороших живописцев и других художников, но они умирают с голоду, потому что покупать некому". Местные жители не ценят своих художников, но вот приехал настоящий ценитель живописи из далекой России, облазил жилища и чердаки этих бедолаг и накупил множество картин. Зачем? Да просто Фонвизин собирался торговать ими в России. 8 сентября Фонвизин посетил местный арсенал и осматривал снаряжение и вооружение рыцарей прошлых времен. Он остался доволен увиденным и поражался тому "как могли они [рыцари] таскать на себе такую тягость. Я не совсем бессилен, но насилу поднял копье, которым они воевали". Тем временем по Нюрнбергу разнесся слух, что заезжий русский богач скупает всякие картины, и 9 сентября к жилищу Фонвизина привезли множество картин для продажи. Денис Иванович ничего из этих картин не купил, но это дало ему повод с гордостью записать: "Во всей Немецкой земле и, сказывают, также во всей Италии слова "русский" и "богач" одно означают". 10 сентября 1784 года Фонвизины покинули Нюрнберг и 11-го прибыли в Аугсбург, "город, которого окрестности прекрасны". Здесь Фонвизин опять лазил по чердакам "бедных художников" и отметил, что многие картины обладают большими достоинствами. Впрочем, картины местных художников никто не покупает, ибо "мещане ничего не смыслят [в живописи], а больших господ нет". Впрочем, и сам Фонвизин ничего у местных художников не купил, по крайней мере, он ничего об этом не сообщает. В Аугсбурге жена Фонвизина посетила ситцевую фабрику, которую наш путешественник оценил, так как она "одевает ситцем самую Италию". Посетили Фонвизины и местное гуляние "называемое Семь столбов", но об этом Денис Иванович пишет очень сдержанно: "Все немецкие гульбища одинаковы. Наставлено в роще множество столиков, за каждым сидит компания и прохлаждается пивом и табаком". Почти, как и теперь, только в наши дни в таких заведениях практически не курят. Фонвизин пить местное пиво не стал, а заказал "кофе, который мне тотчас и подали. Таких мерзких помой я отроду не видывал — прямое рвотное!" Это дало Фонвизину очередной повод, чтобы подчеркнуть достоинства русских обычаев: "По возвращении домой мы потчевали компанию чаем, который немцы пили как нектар". 14 сентября Фонвизин осматривал в городе коллекции картин, а после обеда посетил местную ратушу "великолепием своим любопытства достойную. Она первая во всей Германии. Зала преогромная, росписана [так у Фонвизина] прекрасно и раззолочена пребогато". Вот изобилие позолоты Денису Ивановичу очень понравилось, в отличие от картин Дюрера. Стоит отметить, что Фонвизин высоко оценил и клавесин, созданный местным органистом Штейном, и игру на нем его дочери. 16 сентября Фонвизины покинули Аугсбург и направились к видневшимся вдали Альпам, которые произвели на Дениса Ивановича очень сильное впечатление: "Горы и пропасти столь ужасны, что волосы дыбом становятся". В Альпах Фонвизин смог убедиться, что не все так плохо в чужих землях, и он это отражает в своем дневнике: "Надлежит, однако ж, отдать правительству ту справедливость, что дороги сделаны и содержатся так хорошо, как я нигде не находил. Аспекты страшные, но нет ни малейшей опасности. Все опаснейшие места завалены каменьями, и дорога такова, что две кареты свободно разъехаться могут". Вот как напугали горы Дениса Ивановича! 17 сентября, подъезжая к Инсбруку, Фонвизины увидели вершину Мартинсванда и услышали связанную с ней легенду. Будто бы император Максимилиан I (1459-1519) на охоте как-то погнался за горным козлом, стал подниматься на эту гору и заблудился. Двое суток скитался император по склонам Мартинсванда, и уже не было надежд на его спасение, но тут произошло настоящее чудо. Когда голодный и уже отчаявшийся император молил Бога о спасении, к нему подошел некий пастух и помог Максимилиану спуститься с горы. Этого пастуха потом долго искали, но найти не смогли. Тогда все решили, что это посланец Бога, некий ангел, спас императора. Максимилиан по-своему отметил свое спасение: "Император велел сделать дорожку на самую верхушку горы, и на самом том месте, на котором явился ему пастух или ангел, водружен превеликий крест, которого снизу за высотою видеть нельзя".

Сенаторов Октавиан заверял в своей верности республиканским идеалом, в том, что Антоний является главным врагом Республики, и в том, что борьба с ним – это главная его задача на текущий момент. Под такую болтовню Октавиан продолжал набирать себе в Италии войска – для борьбы с Антонием, разумеется, ведь у сената своей армии не было. Из заигрываний с Цицероном о консульстве ничего так и не вышло, тогда солдаты Октавиана взбунтовались и потребовали вести их на Рим, где они сами организуют выборы, на которых сын Цезаря будет выбран консулом. Октавиан прислушался к гласу народа, то есть войска, и повел легионы на Рим, в котором началась паника. Прибывшие по вызову сената два легиона из Африки перешли на сторону Октавиана, так что он вступил в Рим, приветствуемый народом и войсками. Сенаторы в страхе ожидали массовых репрессий, но Октавиан вел себя очень сдержанно. Опомнившийся Цицерон попытался подмазаться к Октавиану, но тот его отверг, сказав, что тот пришел к нему последним из друзей. Конечно же, Октавиан был выбран консулом вместе с Квинтом Педием, после чего он смог заняться делами государства. Вначале Октавиан официально и окончательно вступил в права наследства Цезаря. Затем были приняты законы о наказании убийц Цезаря, которые теперь в лучшем случае могли рассчитывать на изгнание с конфискацией имущества. Законы, объявляшие Лепида и Антония врагами отечества были отменены. Эти союзники были необходимы Октавиану, чтобы расправиться с убийцами Цезаря, которые занимали сильные позиции на востоке Республики. Всем солдатам раздали значительные суммы в деньгах, и была создана комиссия для наделения ветеранов войн землей. Все эти распоряжения были сделаны, разумеется, по инициативе сената, который был счастлив, что легко отделался. Узнав о ситуации в Риме, Децим Брут решил бежать в Македонию к своему брату Марку, но был перехвачен галлами, которые и убили его по указанию Антония. Несколько позднее Марк Брут в отместку за это казнил попавшего в его руки Гая Антония, брата будущего триумвира. Октавиан, уладив все свои дела в Риме, решил, что настала пора встретиться с союзниками, и двинулся на север. Антоний к этому времени уже обладал внушительной армией, так как после прибытия Вентидия с тремя легионами, на его сторону уже официально перешли Мунаций и Поллион со своими войсками, конечно же, под давлением своих солдат. Лепид выступал как бы посредником в предстоящей встрече. От Антония он прибыл к Октавиану, и через несколько дней все трое встретились на небольшом острове близ Бононии. Это произошло в середине октября 43 года. Совещание продолжалось два дня (по некоторым сведениям – три дня), и на нем были приняты весьма важные для судьбы Рима решения. Официально речь шла о защите и восстановлении Республики, а на самом деле, высокие договаривающиеся стороны пришли к соглашению о разделе власти в государстве. Так как по закону Антония ведение диктатуры в государстве было запрещено, то свою верховную власть они решили оформить вполне официально и назвать ее комиссией трех для восстановления Республики (tres viri rei publicae constituendae). Мы знаем это образование как второй триумвират, а ее участники нам известны как триумвиры. Октавиану при таком раскладе пришлось отказаться от консульства, которого он еще совсем недавно так упорно добивался, однако выгоды от триумвирской магистратуры он получил значительные, как, впрочем, и его подельники. Триумвират был заключен сроком на пять лет, и триумвиры получали при этом почти ничем неограниченные полномочия: они могли издавать законы, назначать сенаторов и магистратов, собирать и вводить налоги, творить суд без права апелляции, чеканить собственную монету и пр. Провинции между триумвирами были поделены следующим образом: Октавиан получил Африку, Нумидию, Сицилию и Сардинию с прочими островами; Антонию досталась вся Галлия, кроме Нарбонской; Лепид получил Нарбонскую Галлию и Испанию. Вроде бы делили они те провинции, которые контролировались ими или их сторонниками, но Сицилия, Сардиния и прочие острова контролировались Секстом Помпеем, получившим от сената ранее еще и командование флотом, так что у младшего из триумвиров фактически оказалась только удаленная провинция Африка. И армия. Главной ближайшей военной задачей триумвиров ставилась победа над Кассием и Марком Брутом, которые прочно обосновались на Востоке, и эта война была поручена Октавиану и Антонию. Лепид, как консул 42 года должен был оставаться в Риме, контролировать ситуацию в столице и Италии, а управлять своими провинциями ему приходилось через легатов. Лепиду для его нужд оставлялось три легиона, а остальные он должен был передать Антонию и Октавиану, у каждого из которых становилось, таким образом, по двадцать легионов. Лепид с тремя легионами становился отодвинутым на второй план. Триумвиры также договорились о выделении земель для своих ветеранов, и для этого в Италии были выделены 18 зажиточных городов, а Октавиан для укрепления союза должен был жениться на падчерице Антония Клодии. На ближайшие пять лет были согласованы кандидатуры всех высших магистратов, которые, естественно, все были видными сторонниками партии цезарианцев. Но наибольшую известность второму триумвирату принесли проскрипции, то есть составление списков лиц, объявленных вне закона и подлежащих уничтожению с конфискацией имущества. В этом по разным причинам были заинтересованы и Лепид, и Антоний, и Октавиан. Введения новых проскрипций римляне ожидали уже давно, но наши герои в вопросе уничтожения своих врагов превзошли всех предшественников. Следует сказать, что вопреки укоренившемуся мнению первые проскрипции были осуществлены еще Гаем Марием в 87 году до Р.Х. Марианский террор был страшен тем, что уничтожались люди не только внесенные в списки – врагом, подлежащим уничтожению, мог быть объявлен любой гражданин. Проскрипции Суллы носили значительно менее кровожадный характер. Во-первых, предложение о необходимости проскрипций было представлено на утверждение комиций; во-вторых, преследованиям подверглись исключительно высшие магистраты государства или всадники, финансировавшие партию Мария; в-третьих, эти меры распространялись и на лиц, запятнавших себя сотрудничеством с враждебными Риму племенами. Проскрипции Суллы были ограничены тремя списками, в которые было внесено около пятисот человек, а срок действия проскрипций, по крайней мере, в отношении реализации конфискованного имущества осужденных, ограничивался пятью месяцами. Реально во время "ужасных" проскрипций Суллы пострадало менее двухсот человек, и многие видные марианцы сумели избежать репрессий. Простых граждан Рима те проскрипции вообще не коснулись. Члены второго триумвирата учли уроки проскрипций времен Мария и Суллы и сделали надлежащие выводы. Теперь срок действия проскрипций не был ограничен. Списки проскрибированных были открытыми и могли дополняться в любое время, причем не только триумвирами, но и другими магистратами из числа их сторонников. В эти списки заносились не только убийцы Цезаря и их сторонники. Нет, в эти списки заносились и просто личные враги триумвиров, а также богатые люди Рима, чьим имуществом можно было поживиться, в том числе и для пополнения казны каждого из триумвиров – ведь содержание больших армий требовало огромных денежных сумм, а где их взять? Лица, попавшие в проскрипции, были обречены, ведь по закону наказанию (т.е. казни) подвергались все граждане, укрывавшие или помогавшие проскрибированным; лица, принесшие головы проскрибированных или указавшие место их пребывания, получали денежные награды, но их имена нигде не фиксировались, чтобы доносчики избежали преследований в дальнейшем, как это случилось после смерти Суллы. Во времена Суллы осужденных приводили на форум, где их торжественно казнили специальные магистраты. Было зафиксировано только несколько случаев коллективного самосуда. Теперь же не только каждый гражданин Рима мог собственноручно казнить осужденного и принести его голову на форум, но это право было предоставлено также вольноотпущенникам и даже рабам (они получали еще и гражданские права убитого господина). Но это будет чуть позднее, а пока триумвиры доложили своим солдатам о достигнутых соглашениях (умолчав только о проскрипциях), армия утвердила их, и триумвиры двинулись на Рим, чтобы побыстрее узаконить свои договоренности. Читая многие исследования по истории Рима, может сложиться впечатление, что триумвиры вступили в город одновременно и с огромным войском. На самом же деле они вошли в город в разные дни, и каждого из них сопровождало не более одного легиона солдат, правда, из ветеранов. 27 ноября 43 года трибун Публий Титий без предварительного оглашения внес на комиции закон о немедленной передаче власти чрезвычайной коллегии из трех магистратов - tres viri rei publicae constituendae – для упорядочения дел в Республике сроком на пять лет, по 31 декабря 38 года. Официально считалось, что власть каждого из триумвиров равнялась консульской, но на самом деле она превышала даже власть диктатора. После этого был принят закон о проскрипциях, суть которого приводит Арриан в своей истории: "Из проскрибированных по этому списку никто пусть не принимает никого, не скрывает, не отсылает никуда, и пусть никто не позволит подкупить себя. Если же кто-то будет изобличен в спасении ли, в оказании ли помощи или в знании, того мы, не принимая во внимание ни оправданий, ни извинений, включаем в число проскрибированных. Пусть приносят голову убившие к нам — свободный за двадцать пять тысяч аттических драхм за каждую, а раб за свободу личности, и десять тысяч аттических драхм, и гражданские права господина. То же пусть будет и доносчикам. А из получивших никто не будет записан в наши документы, чтобы он не был известен". Срок действия закона о проскрипциях не был ограничен, предполагалось, что прекратить проскрипции должны сами триумвиры. Той же ночью в Риме были вывешены первые списки проскрибированных, и в Республике начался такой террор, который еще и до сих пор поминают недобрым словом и современные историки, а римские историки упрекали триумвиров в неоправданной жестокости и через сто лет после описываемых событий. Запятнанными кровью оказались все триумвиры, но если Лепид больше думал о своем обогащении, то Антоний старался покарать лиц, объявивших его врагом народа, а Октавиан преследовал убийц Цезаря и их сторонников.

Рассказывают, что во время боя Хокинс потребовал пива, и слуга принес ему серебряный кубок с затребованным напитком. Хокинс выпил пиво и поставил кубок на палубу. В этот момент испанское ядро сбило кубок буквально рядом с Хокинсом, но капитан поспешил успокоить свою команду: "Ничего не бойтесь! Бог, который спас меня от этого выстрела, избавит нас и от этих предателей и негодяев!" Но огонь испанцев был очень силен, а "Джезус оф Любек" еще и серьезно пострадал во время штормов. Через некоторое время Хокинс понял, что корабль тонет. Тогда он велел "Юдифи" и "Миньону" подойти к бортам своего флагмана, чтобы перегрузить в их трюмы находившиеся на борту "Джезус оф Любек" ценности, а также для эвакуации людей. Операция уже заканчивалась, когда на англичан стали надвигаться еще два испанских брандера. В этот момент "Юдифь" и "Миньон" разделились и встретились потом уже только в Плимуте. Так как уход англичан от тонущего флагмана происходил уже в спешке, то не приходится удивляться тому, что эвакуированная команда распределилась неравномерно по двум судам. "Юдифь" плыла в Англию, имея на борту 65 человек, в то время как на "Миньоне" скопилось около 200 человек. Нам кажется странным то обстоятельство, что два корабля разделились и не попытались встретиться снова, но следует учесть, что англичане находились во вражеских водах, и всякое промедление после сражения у Веракруса грозило им виселицей. Следует также учесть, что точность определения координат судна тогда была не слишком высока, особенно это касалось определения долготы. Обвинять в разделении кораблей не следует ни Дрейка, ни Хокинса, во всяком случае, у них после возвращения оставались прекрасные отношения. Хокинс в своем сообщении об экспедиции писал, что Дрейку было приказано забрать с "Миньона" "людей и необходимые вещи, что он и сделал". Значит "Миньон" оказался переполнен людьми по решению самого Хокинса, а вот почему он принял такое решение, нам остается только догадываться. Правда, вначале он в предварительном отчете написал, что "”Юдифь” бросила нас в нашем несчастье", - но в окончательный отчет об экспедиции эти слова уже не вошли. Более того, когда Адмиралтейство провело расследование обстоятельств экспедиции Хокинса и гибели английских судов, Дрейку не было предъявлено никаких обвинений. Скорее всего, Хокинс и Дрейк считали, что главной задачей "Юдифи" является благополучная доставка ценных грузов и денег в Англию, а о людях должен был позаботиться Хокинс. Посмотрим же, что из этого получилось. "Юдифь" 20 января 1569 года благополучно прибыла в гавань Плимута, и судно находилось в очень приличном состоянии. Значительно труднее пришлось "Миньону". Продовольствия на 200 человек на борту не было, на корабле начался голод. Да и само судно было так потрепано, что с трудом держалось на плаву. Поэтому не приходится удивляться тому, что Хокинс принял рискованное решение и привел "Миньон" в Виго. С другой стороны, риск был не так уж и велик: ведь совсем недавно испанский король Филипп II был мужем английской королевы Марии I, и после ее смерти он не оставлял попыток жениться на Елизавете I, а сообщение о событиях в Веракрусе до Испании еще не успели дойти. Во враждебных отношениях Англия и Испания еще не состояли, так что Хокинс рискнул. По словам испанских наблюдателей, в бухту Виго вошел чуть не разваливающийся на части английский корабль с умирающей от голода командой на борту. Хокинс добился у местных властей разрешения на некий ремонт корабля, высадил на берег около сотни человек из команды – добровольцев – и закупил продовольствие и прочие необходимые припасы, но их удалось достать в слишком малом количестве. Через несколько дней "Миньон" с трудом отправился в дальнейший путь – дольше Хокинс не рискнул оставаться в испанском порту, - и 25 января прибыл в Плимут, всего на пять дней отстав от "Юдифи". На борту корабля в живых оставалось лишь 15 человек, а очевидцы прибытия Хокинса в Англию удивлялись, как "Миньон" еще ухитряется оставаться на плаву. Теперь становится понятным, почему корабль Дрейка с ценной добычей плыл отдельно. А добыча оказалась настолько велика и ценна, что все акционеры экспедиции получили очень приличную прибыль даже несмотря на гибель трех английских кораблей. Не остались внакладе и героические моряки, не забыли и о семьях моряков, оставленных в Испании. Правда, тем моряком пришлось несладко. Они попали в цепкие лапы испанской инквизиции, и те из них, кто остался в живых после суда, попали на галеры. Только два человека из этой сотни смогли выжить и в самом конце XVI вернуться домой. Хокинс удостоился приема у королевы, был пожалован дворянским титулом и стал членом Адмиралтейства. С этих пор он перестал ходить в дальние плавания, но разгром Армады без него не обошелся. Дрейк тоже прославился как выдающийся капитан, стал одним из доверенных лиц королевы Елизаветы I, и мог теперь надеяться на получение важных заданий. Здесь следует сказать о том, что за время плавания Хокинса отношения между Англией и Испанией существенно испортились. В ноябре 1568 года испанская эскадра перевозила большую сумму денег для оплаты наемников в армии герцога Альба, воевавшего в Нидерландах. На эту эскадру в Английском канале (Ла-Манше, если вам так более привычно) напали французские пираты и изрядно потрепали самоуверенных испанцев, но ничего захватить не смогли, так как испанские корабли укрылись в Плимуте, Фалмуте и Саутгемптоне. Испанский посланник Гуэро де Спес обратился к Елизавете I с просьбой о перевозке всех денег с испанских кораблей в Дувр, где их следует погрузить на испанские корабли, которые и доставят ценный груз в Нидерланды. Королева согласилась исполнить просьбу испанской стороны и даже предложила эскорт из своих судов для сопровождения испанской эскадры, но от этого заманчивого предложения испанцы почему-то отказались. Правда, как мы увидим чуть позже, это не спасло испанские деньги. Вроде бы все складывалось просто замечательно для испанцев, но была одна закавыка, которая заключалась в том, что эти деньги были взяты Филиппом II взаймы у банкиров Спинола из Генуи. В конце ноября 1568 года Бенедикт Спинола, возглавлявший английский филиал банка Спинола, получил сообщение от своих агентов из Испании о том, что экспедиция Хокинса окончилась полной неудачей, все английские корабли погибли, а сам Хокинс погиб в сражении. Это было не совсем точное сообщение, но дело не в этом, а в том, что Спинола догадался о значительном ухудшении отношений между Англией и Испанией, что могло значительно осложнить обстановку во всей Европе и привести к потере денег. Генуэзцам этого совсем не хотелось, и Спинола решил, что если деньги задержать в Англии, то банк Спинола их не потеряет. Бенедикт Спинола в Плимуте передал полученное сообщение о страшной катастрофе английским властям, и это письмо оказалось в руках Уильяма Хокинса, родного брата Джона. Уильям Хокинс сразу же послал соответствующее донесение государственному секретарю Уильяму Сесилу, в котором рекомендовал тому лично встретиться с Бенедиктом Спинолой, проверить поступившую информацию, и в случае, если она подтвердится, наложить секвестр на все испанские деньги, попавшие в руки англичан. Сесил колебался совсем недолго, 8 декабря все испанские деньги были арестованы, и началась их переправка в Тауэр. После этого события стали развиваться в нарастающем темпе. Испанский посол Гуэро де Спес рекомендовал герцогу Альба наложить эмбарго на собственность всех англичан в Нидерландах, что тот и сделал 19 декабря. В тот же день де Спес потребовал от англичан возврата всех захваченных испанских денег. Ага, как же, разбежались! Елизавета I тут же наложила эмбарго на всю испанскую собственность в Англии, а стоимость этого имущества значительно превышала стоимость арестованного в Нидерландах английского имущества. Эта мера касалась и испанских кораблей со всем их грузом, которых к моменту обострения испано-английских отношений скопилось изрядное количество в портах Англии.

Уильям в свое время договорился со своим братом Джоном, тоже писателем, что они никогда не станут вмешиваться в работу друг друга, и никогда не будут говорить о ней с посторонними. В своей книге "Мой брат Билл" Джон простодушно пишет: "Мы оба выполнили наш договор. И хотя мне не раз предлагали повышенные гонорары за критические статьи о книгах Билла, я всегда отказывался о нем писать. Уверен, что и Биллу делали подобные предложения, и он их тоже отверг". Интересно, кто мог делать Биллу такие предложения? И кто больше выиграл от такой сделки? Джон писал о брате: "Не могу припомнить, чтобы Билл обращался за помощью к кому бы то ни было и в каких бы то ни было обстоятельствах. Он всегда полагался только на самого себя". Однажды Фолкнер согласился принять студента, который писал о нем свою дипломную работу. Убедившись, что студент относится к делу серьезно, Уильям даже сделал несколько замечаний о его работе. Студент пожаловался писателю, что книгу, о которой он пишет, он смог достать только в самом дешевом двадцатипятицентовом издании. Фолкнер без всякой рисовки заметил: "Вот это и есть ее настоящая цена. Больше она не стоит". Однажды Фолкнер вышел на своей яхте покататься по большому водохранилищу, образованному большой земляной плотиной на реке Талахатчи, в пятидесяти милях от Оксфорда. Он отошел на яхте уже на милю от берега, когда ветер совершенно стих. Проходившие мимо катера предлагали Фолкнеру отбуксировать его яхту к берегу, но Уильям твердо отказывался. Уговоры друзей тоже ни к чему не привели, и Билла оставили в покое. Ночью подул легкий ветерок, и Билл пошел к берегу. Вернулся домой он только на рассвете. Переволновавшаяся жена писателя Эстель после этого случая настояла на том, чтобы Билл установил на яхте двигатель. Фолкнер согласился на это, чтобы успокоить свою жену, но так никогда и не воспользовался этим двигателем. Когда репортеры пришли к Фолкнеру, чтобы сообщить ему о том, что он получил Нобелевскую премию по литературе и взять у него интервью, он во дворе за домом пилил дрова для камина. В первых сообщениях Фолкнера назвали пятидесятидвухлетним фермером, и это ему очень понравилось. Фолкнер никогда по-настоящему не занимался сельским хозяйством, но он владел участком земли и считал себя человеком, кровно связанным с землей. В первом своем заявлении в качестве нобелевского лауреата Фолкнер поблагодарил репортеров за то, что они взяли на себя труд приехать и сообщить ему о том, что он теперь лауреат. Вот и все. На следующий день Фолкнер заявил, что он не поедет в Швецию для получения премии. В Госдепартаменте забеспокоились, но Билл стоял на своем. Он заявлял, что как только написанная им книга появляется на прилавках магазинов, она становится достоянием любого человека, который в состоянии ее купить. А вот он, Билл, после выхода книги в свет по-прежнему остается частным лицом и принадлежит лишь себе. Он также сказал, что, если кому-нибудь заблагорассудилось присудить его книгам премию, отлично, пусть присуждают, однако никому не дано права решать, ехать ли ему, Биллу, за границу за этой премией или не ехать. Возможно, это был лишь ловкий рекламный трюк, но, следует признать, что он великолепно удался, и внимание широкой публики в течение долгого времени было приковано к фигуре Фолкнера. В результате он только выиграл. Мало того, что к нему был прикован интерес публики. Были переизданы все его книги, а издатели лихорадочно охотились за всеми упущенными ранее произведениями Фолкнера. Книжный рынок был буквально затоплен его произведениями. Только старому приятелю Билла, полковнику Ивенсу, удалось как-то уговорить Билла поехать в Швецию вместе со своей дочерью Джил. Интерес к его персоне во всем мире был огромным. Помимо многочисленных фотографий писателя в различных газетах и журналах, и многочисленных статей о нем и его творчестве, на него обрушился настоящий град различных наград, медалей и дипломов. Иностранные правительства награждали его своими орденами, а Франция сделала его кавалером ордена Почетного легиона. Билл очень гордился этой ленточкой на лацкане своего пиджака.