Yorik

«…Начал Идегей воевать, — Мир такой войны не знавал! Так отважно не воевал Искандер, что Румом владел, Так отважно не воевал Сам Рустам — уж на что был смел! Муж Чингиз, чей отец Юзекей, Сказывают, был таков: Пламень высекал из камней, Воду высекал из песков, Высекал он кровь из мужей. Высекал он дух из врагов, Но когда ударял Идегей, Всех вместе взятых был он сильней!..» Татарский народный эпос «Идегей» Песнь одиннадцатая Герб Золотой Орды После похода Аксак-Тимура в 1395-1396 гг. на Нижнее Поволжье, Северный Кавказ и Крым казалось, что Золотая Орда, некогда могучая и великая, медленно умирала. Города Поволжья лежали в руинах. Налаженная жизнь империи татар была нарушена. Наступил голод, вновь вспыхнула эпидемия чумы. Единое государство фактически перестало существовать. Хан Токтамыш со своими людьми кочевал в степях Поднепровья и Крыма. Он бежал от Аксак-Тимура, а потом скрывался от своих соперников в надежде сохранить хотя бы часть своих владений. Наступила смута. За власть шла жестокая борьба. Кто был сильнее, тот становился правителем. Казалось, что великое государство, некогда приводившее в дрожь Западную Европу и Азию, никогда больше не поднимется из руин и не возродится. А на это ох как надеялись соседи! Но этим надеждам не суждено было сбыться. В последний момент, когда страна уже зависла над пропастью, нашлись силы, которые остановили гибель Золотой Орды на самом краю. Татарский карачибек Идегей встал во главе беков и эмиров Кок-Орды. За короткое время он прекратил междоусобицу и привел к власти хана Тимур-Кутлуга. Все Поволжье, Северный Кавказ и Булгария были подчинены одному правителю. В 1398 году он ворвался в Крым и нанес поражение Тохтамышу, который был вынужден бежать в Приднепровье. За год перед изумленными взорами соседних государств Великий Улус восстал из пепла, как птица Феникс, и начал набирать силу. Весной 1399 года хан Тохтамыш явственно увидел усиление позиций своих врагов, во главе которых стоял Идегей, и не было страшнее силы в Дашт-и Кыпчаке, чем сила возрожденной империи. Тохтамыш срочно едет в Вильно на переговоры с Великим князем литовским Витовтом и предлагает разделить Русь в обмен на помощь в борьбе с Идегеем. Предложение Тохтамыша оказалось очень кстати, так как Витовт давно вынашивал план захвата части Руси. В обмен на помощь в войне с Идегеем Тохтамыш обещает признать права Великого князя литовского на Московское княжество, Новгород, Псков, Тверь и Рязань. Себе же он требует оставить за ним Сарай, Казань, Хаджи-Тархан, Азак, заволжские степи, Ногайскую Орду, Кок-Орду и вернуть трон хана Золотой Орды. Благосклонно согласившись на эти условия, Витовт самоуверенно заявил: «А немцев я и сам возьму!» Хоть переговоры были тайными, но все же суть их стала известна в отдаленных странах и столицах Европы и Азии, и все с тревогой ждали известий из Вильно. Вследствие хитроумных интриг Витовта в Восточной Европе могла сложиться новая расстановка сил. Если Витовт сумеет посадить в Улусе Джучи своего ставленника, то они вместе с Орденом смогут раздавить Москву, последнее препятствие на пути к объединению русских княжеств вокруг Литвы. Золотая Орда канет в Лету, и Литва станет самым влиятельным и могучим государством, а Витовт — вершителем судеб Европы. Противостоять этому могли лишь Москва и Орда. Идегей не мог оставаться безучастным к тучам, сгущавшимся над его страной. Был объявлен сбор войск. Не имея желания воевать с Литвой, Идегей обратился к Витовту с посланием, желая напомнить, кто в действительности правит в Золотой Орде и кому принадлежат русские земли: «Выдай мне беглого Токтамыша, он враг мой, не могу я оставаться в покое, зная, что он жив и у тебя живет — такие были его слова». Долго не было никакого ответа. Но вот запыленный и измученный гонец прибыл в ставку. Его сразу же привели в шатер Идегея, где он передал ответ Витовта: «Я царя Тохтамыша не выдам, а с царем Тимур-Кутлугом хочу увидеться сам!» Таким грубым ответом он хотел показать великому карачибеку Идегею, что не стоит вмешиваться в дела прирожденных владык. Передовые части обоих войск встретились на реке Ворскле. Пока подтягивались основные силы, Тимур-Кутлуг решил провести переговоры. Посол, отправленный к Витовту, передал вопрос хана: «Зачем ты на меня пришел? Я твоей земли не брал, ни городов, ни сел твоих». На что литовский князь ответил: «Бог покорил мне все земли, покорись и ты мне, будь мне сыном, а я тебе буду отцом, и давай мне всякий год дани и оброк, если же не хочешь быть сыном, так будешь рабом, и вся орда твоя будет предана мечу!». Услышав такой ответ, советники хана стали его отговаривать от сражения и Тимур-Кутлуг дрогнул. В это время в ордынский стан наконец прибыл Идегей со своим войском. Едва услышав о случившемся, он пришел в неистовство и кинулся в шатер, где совещались перепуганные хан и его эмиры. Прямо при всех Идегей начал резко упрекать хана в малодушии: «Лучше смерть нам принять, чем быть в подчинении!» Идегей отослал эмиров в свои тумены и, отстранив хана, взял командование в свои руки. Решено было продолжить переговоры с Витовтом «с глазу на глаз». Автор М.В. Горелик, 2012 Вожди сошлись у неглубокой реки. Полный сил, богатырского сложения князь и стареющий, невысокий татарский карачибек видели друг друга и имели возможность говорить без посторонних. Предвкушая крупную победу, Витовт ни на какие уступки не шел, и каждая отсрочка только убеждала его в слабости Орды. Идегей же шел на Ворсклу не делить Золотую Орду с Тохтамышем и Витовтом, а утверждать ее великодержавие. Он, всю жизнь стремившийся к власти, не мог отступить живым и гордо отвечал литовскому князю: «Ты по праву взял нашего хана в сыновья, потому что ты старше его. Но подумай сам: как я старше тебя, так ты моложе меня, и подобает мне над тобою отцом быть, а тебе сыном моим; и дани, и оброки каждое лето мне платить со всего твоего княжения; и во всем твоем княжении чеканить мое клеймо на твоих деньгах!» Витовт задохнулся от злобы, услышав такое оскорбление. Молча он вскочил на коня и помчался к своим войскам, чтобы немедленно готовиться к бою. 12 августа 1399 года вошло в историю как дата самой страшной и кровопролитной битвы средневековья. Идегей построил свое войско в шесть больших корпусов, которые делились на три полка (кула) числом до двух-трех тысяч всадников. Каждое крыло несло знамя своего эмира. На флангах выделялись штандарты эмиров правого и левого крыла Орды, а в центре взметнулось знамя славного предка татар. Здесь мы ненадолго прервемся, чтобы рассказать об этом знамени. В свое время южно-китайский посол Мэн-хун в своих «Записках о монголо-татарах», обнаруженных и переведенных русским академиком В. П. Васильевым, оставил следующее описание знамени Первого всетатарского царя, избранного своим народом: «В знак присутствия Чингиза распускают большое знамя, все белое: кроме этого нет других знамен и хоругвей… Чингиз употребляет только одно белое знамя о 9 хвостах: в середине его изображена черная луна: оно распускается, когда отправляются в поход. Говорят, что кроме него, только у одних главнокомандующих бывает по одному знамени». Итак, при виде этого знамени, над стройными рядами ордынского войска раздался боевой клич «Уран!» Резервный полк под командованием самого Идегея был укрыт в овраге, позади большого полка. Вперед была выдвинута легкая кавалерия, которая обычно была вооружена луками. Против армии Идегея выстроились хоругви русско-литовско-татарского войска. Перед строем союзной рати были установлены легкие бомбарды, аркебузы и строй арбалетчиков. Войска замерли, приготовившись к бою, а полководцы объезжали строевые порядки своих частей, обращаясь к своим людям. Но вот призывно загудели трубы, забили барабаны, ударили кимвалы, и вперед понеслась лава татарской конницы. Туча стрел крошила передовую линию союзного войска, еще немного — и конница должна была сокрушить передовую линию противника. Но их встретил в упор залп пушек и арбалетов. Татарская конница, теряя убитых и раненых, на ходу повернула вправо, несясь изгибающейся дугой вдоль неприятеля. Им вдогонку из строя выскочили всадники Тохтамыша. Следом, качнув стягами, медленно и грозно двинулись основные силы русско-литовско-татарской армии, выстраиваясь клином. Навстречу им, опустив копья, ринулись рысью конные ордынские кулы, также выстраиваясь разящим клином. Две армии, тысячи людей с криками неслись друг на друга! В миг столкновения раздался страшный грохот от треска сломанных копий, разбитых доспехов, хрипов лошадей и предсмертных криков раненых. Один за другим исчезали полки в этом бурлящем, смертоносном потоке, и только по реющим знаменам можно было определить, какая сторона берет верх. Как могучая волна билась о гранитный берег, так сошлись две армии, но ни одна не могла победить другую силу. Несколько часов шла битва, на флангах конные русско-литовские хоругви начали теснить ордынцев. Все небо заволокло пылью и уши закладывало от ужасного гула. Из рядов сражающихся то и дело вырывались обезумевшие кони, унося убитых и раненых прочь. Войско ордынцев дрогнуло, противник начал теснить их. Витовт, чтобы закрепить успех, бросает в бой свои последние резервы — польских, немецких и литовских рыцарей. Большой полк Золотой Орды изогнулся дугой как лук, тетива которого должна вот-вот лопнуть. Однако то, что казалось началом отступления ордынцев, на самом деле было умелым маневром Идегея. И когда все силы Витовта были втянуты в эту «мясорубку», свежие тумены и личная гвардия мурзы Идегея обрушили свою мощь на фланги русско-литовского войска, сокрушая все на своем пути и заходя в тыл союзной армии. В ее рядах возникло замешательство, и войска Витовта начали отступать, а после того как ударила тяжеловооруженная кавалерия татар, ряды отступавших были сметены и началось беспорядочное бегство. Теперь уже никто не думал о сопротивлении. Остатки союзной армии, пытаясь спасти свою жизнь, бросали обозы, оружие, раненых. Одним из первых бежали князь Витовт и хан Токтамыш. Это был полнейший разгром. Почти вся русско-литовская армия полегла в бою или во время бегства. Русская летопись с горечью повествует, что погибло семьдесят четыре князя, «а иных воевод и бояр великих, и христиан, и литвы, и руси, и ляхов, и немцев множество убито — кто сможет сосчитать?» В этой кровавой битве погиб весь цвет русско-литовских князей, которые помогали Витовту создавать Великое княжество Литовское и Русское, а ранее боролись под знаменами Дмитрия Донского. Витовт поспешил заключить мирный договор с Идегеем, в котором прописывалось выдворение Тохтамыша за пределы Литвы, выплата Киевом, Луцком, а также всей южной Русью огромной контрибуции. После этого поражения литовский князь уже не мог претендовать на роль объединителя Руси под крылом Литвы и проводить активную политику. В очередной раз татарский щит спас российские княжества от литовско-польского меча. Теперь, когда Идегей достиг вершины власти, он попытался возродить великую империю, Золотую Орду. Как талантливый военачальник и политик, улуг карачибек Идегей достиг успехов как во внутренней политике, так и во внешней, среди которых был и разгром в 1405 году потомков Аксак-Тимура. Автор: Мэнгел Олыс https://topwar.ru/84828-bitva-na-r-vorskle-chast-i.html

Партизанская война против Аксак Темира Легенда «Последний из Сартаева рода» как образец партизанской войны татар против Аксак Темира Почитав еще не законченную серию статей Александра Самсонова «Железный Хромец и его империя», решил и я внести свой вклад в эту тему. Начал копаться в разных библиотеках, искать материал на данному вопросу, и нашел интересный источник о временах войны Токтамыша с Тимуром. История его происхождения достаточно запутанная и не отвечает археографическим критериям. Также данный источник, кроме одного фиксированного русского машинописного текста, больше не известен. Машинописный оригинал этого рассказа, который назван «Последний из Сартаева рода», хранится в г. Уфе. Данный источник был также опубликован несколько раз, но впервые с комментариями и с текстологическим анализом было издано Ф.А. Надршиной в серии «Башкирское народное творчество». Уфимские издатели посчитали, что данный рассказ является произведением, занимающим промежуточное положение между фольклором и литературой. К сожалению, информатор-рассказчик археографом-собирателем не указан. Сообщается, что она переведена на русский язык в 1935 г. археологом-краеведом М.И. Касьяновым, но при этом сам оригинал не сохранился. (Касьянов М.И. Последний из Саратаева рода (историческое предание). УНЦ РАН. Ф.3; оп. 5; ед. хр. 97. 9 л.) А так как предание было написано в тридцатых годах на территории Башкирии, то, естественно, уфимские товарищи назвали ее «Башкирской легендой», хотя рассказчик был татарином, судя по языку, месту записи и месту событий. Это мы видим в тексте, где не все слова переведены на русский язык с татарского языка. В скобках я привел перевод с татарского на русский язык. В данной легенде описывается борьба одного татарского рода с захватчиками Аксак Темира. Фрагмент источника «Последний из Сартаева рода» Моя голова горит, когда я вспоминаю все это! Но я заставлю свой язык рассказать вам все, что было. Слушайте все! Имя мое — Джалык. Я — сын Бурнака, сына Ташкая, из Сартаева рода. Моя тамга — хвост лисицы. И я был когда-то не последним яу (Здесь — воин, профессиональный походный воин). Айе (да). Меня называли прежде и аксакалом (старейшина рода, племени; старший уважаемый человек. Дословный перевод: «белобородый») и бием (глава рода, клана). И я когда-то жил хорошо. Кибитка моя стояла близ высокого холма Чиялы-Туб. Стада мои паслись под надзором одного главного кытучи (пастух), которого я поставил башлыком (руководителем, головой над остальными) над остальными. Он был из народа джунгар и мог хорошо видеть ночью, потому что не клал в шурпу (суп) соль. Он был взят мною в ясыр (плен). Он попробовал бежать — я поймал его. Я прибил его ухо к деревянной колоде, из которой поят лошадей. Я сделал его своим рабом. Бу яхши (Это хорошо)! Я был молодым и сильным. Я мог легко носить в руках двухлетнего жеребенка. Когда родился мой первый сын, мне было столько лет, сколько будет восемь раз по четыре и еще один год (33 года). Я имел трех жен. Они стлали для меня мягкий палac, когда я, опьянев от выпитого кумыса, ложился отдыхать. Я выезжал со своим соколом на охоту. Я пил кумыс. Я веселился. Aйe. Я жил. Когда Тура-Мянгу послал мне свою басму (печать), я отослал ее обратно. И еще прибавил к этому надломленную стрелу и мертвую мышь. Я смеялся над ним. Я сам имел свой пернач и тамгу (родовой знак, метка). Я сам ими мог распоряжаться, как мне было угодно. Я был и аксакалом и бием. Хха! Тура-Мянгу наелся грязи! Для того, чтобы отомстить, он собрал своих сарбазов и пошел на меня войной. Джумран (суслик)! Он остановился на правом берегу Ак-Су и приказал своим глупым сарбазам кричать: «Ур! ур!» Мои люди много смеялись и свистели им в ответ, прижимая к губам пальцы. Потом: Моя стрела скоро нашла горло Тура-Мянгу, и он утонул в реке. Так было. Вот как я жил, пока не пришел Темир со своими мурзами и атабеками. Тынлагыз барыгызда (слушайте все)! Я расскажу вам о своих детях. Их было двое. Это были два сына. Когда родился первый, я дал ему имя Кармасан. Второго же я назвал Чермасаном, в память брата моего отца. Их нет теперь. Они ушли от силы света. Но имена их огнем выжжены в моем сердце! Смерть есть чаша, из которой все живущее вынуждено пить! Иляги! Аларнын каберэ рахматын иля тутыр! (О Всевышний! Наполни их могилы своей милостью.) Вероятное место происходивших событий, описываемых в легенде. Я скажу: Они нисколько не походили друг на друга, хотя и были дети одной матери, имя которой было Улькун. Старший был выше брата на полголовы и имел такие глаза, как хорошо созревшие ягоды карагата (смородины) после дождя. Он всегда смел и отважен, как раненый беркут. Я видел: барласы Темира убили под ним коня. Уже аркан мурзы Кутлубека готовился опуститься на его шею. Но он вскочил, он схватил Кутлубека, он прыгнул с ним вниз со скалы в воду. Его кистян (палица) разбивал одетые в железо головы атабеков точно спелые орехи. За всю жизнь он видел только шесть промахов своей стрелы. Он был джигит. Еще — Чермасан. Эй, агайлярым! (О, мои братцы!) Видели ли вы когда-нибудь молодую надречную осокорь? Она стоит прямо потому, что она стройная. Айе. И если ее качает ветром, она качается мягко. Она — всегда красивая. Шулай (так). Вот такой же был и мой Чермасан. Он услаждал мой слух своими песнями, он хорошо умел играть на курае. Он был и певцом и храбрым яу. И это было хорошо. Я любил его. Я любил их обоих. Они были мои дети, они были славные батыри, имена их остались навечно. Я, Худай! Ниспошли на них милость твою! Слушайте: Аксакал Кара-Абыз имел дочь, которая затмевала своей красотой даже летнюю луну. Ее волосы были много чернее, чем крыло кузгуна (ворона). Но цвет ее лица был не желтее, чем свежий курт из овечьего молока. И когда смотрела она, то жар светился в глазах ее. Хур-кызы! (Гурий!) Ее имя было — Айбикэ. Она не красила брови и ногти в черное и красное. Она была молода и красива. И вот: Я увидел ее; я сказал своему сыну Кармасану: «Улым (Сын мой)! Твой брат еще молод. А ты знаешь, что по ту сторону Ак-Су живет аксакал Кара-Абыз. У него есть кыз (Дочь) — Айбикэ. Рожденный женщиной ищет женщину, чтобы дать себе подобных!» Такие слова я сказал Кармасану. И он понял меня. Он не сказал «бельмэйм» (не знаю). Он не сказал также и «не хочу». Он был мне сын. И я послал Кара-Абызу три табуна овец и пол табуна кобылиц. Я дал жену Кармасану. И я устроил большой туй (свадьбу). Мои гости пили бал (мёд), пили кумыс. Они пели разные песни, пока не явился хабарчи (вестник). Я, Худай! Сабырлык бир! (О, Бог мой! Дай терпения!) Мысли мои путаются, как мокрые волосы в хвосте паршивого коня. Но я буду терпелив, я буду говорить до конца. Итак: Мы сидели, мы пили бал, мы пили кумыс, мы пировали. Все было хорошо. Настал вечер. Когда затихли песни, я слышал: где-то звонко доили кобылиц и трещали в траве зеленые чикыртя (кузнечики). Я встал. Я пошел. Все было спокойно, как нужно. Я взглянул на небо: там не было туч. В вышине сверкал Джиды-Юлдуз (семь звезд, созвездие Большой медведицы), который так походит на опрокинутый черпак для кумыса. Все звезды его горели точно дорогие асыл-таш (драгоценный камень), что так искусно вправляют в рукоятки клычей (меч) черкесские мастера. Айе, все было спокойно вокруг, но я чего-то ждал, чего-то боялся. И вот явился он: первый хабарчи. Я помню: под ним был усталый айгыр (конь, жеребец). С боков его бежала горько пахнувшая пена на землю. Вот что говорил хабарчи. Он сказал мне: — Тюра! Я еду из Баракова аймака, что лежит подле большого сырта (хребет) Джабык-Карагая (название хребта). Я принес весть. Абау (восклицание)! Хан Темир — да ослепнут его глаза! — идет сюда с полуденной стороны. Он ведет с собою много сарбазов (воин, боец (перс.)) и барласов (племя Темира). Айе. Их столько, сколько может быть дурных мух в сухое жаркое лето. И с ним его мурзы и атабеки. Они идут сюда через горы. Их зеленые байраки (знамена) уже видны по эту сторону Джаика (р. Яик). Вот какие вести услышал я от него. И я не сделал в своих глазах огонь, я не рассердился на этого бедного хабарчи. Я не приказал отрезать ему язык и повесить на шею за его худые вести. Йук?! (Нет?!) Я ввел его в свою кибитку, я накормил его. Он был моим гостем. Я поступил хорошо. Дырыст! Хабарчи принес не ложные вести. Так и было. Они пришли. Это случилось в ту пору, когда перестает куковать в урмане (в лесу) бессемейный кякук (кукушка). Эттляр (Собаки)! Они были тьма и двигались как тьма. Их было много. Мой раб-джунгар — да будет имя его вонючим! — убежал к ним, чтобы показать брод через Ак-Су. Тогда они взяли кожаные турсуки (кожаные мешки), они наполнили их воздухом, они привязали их к своим седлам по одному с каждого бока. Они перешли Ак-Су. Я увидел их скрипучие арбы впервые за ближним тюбяком, что находится вправо от Чиялы-Туб. Они были от меня на расстоянии трех полетов стрелы, но я видел их лица. Я понял: Они несли смерть и рабство. (Я знал): Их лошади и верблюды выпьют и загрязнят нашу воду, потопчут наши степи. Я ушел. Я молился святому Хусейн-Беку из земли Туркестан, но он не слышал меня. Я обратился к Кадыр-эль-Исламу, но он не явился, чтобы защитить наши кибитки. Мы были одни. Тогда я встал, тогда я воскликнул: «Улюм душманга» (Смерть врагу)! Я увидел перед собой Кармасана и Чермасана. Они оба дышали горячо. Их глаза говорили: Алга (Вперед)! И мы пошли. Мы отправили далеко на полночь от места Чиялы-Туб наши кибитки и угнали стада. Мы кликнули всех мужчин, которые могли владеть буздыканом (татарская булава, имеющая шипы) и клычем. Мы составили алай (отряд). Нас собралось не так много, как барласов Темира, но каждый из нас был храбрым яу. Мин блям (Я знаю): В сердце каждого из нас тогда кипела отвага и ненависть. Мы шли защищать свои леса, защищать свои степи. Мы не хотели рабства. И когда явился к нам баскак Темира и потребовал от нас «землю и воду» — я не отпустил его обратно. Нет. Я приказал его вымазать медом и посадить в муравейник. Ха! Как он визжал тогда! Точно кучук (щенок), когда ударят его палкой! А как мы дрались! Я не раз ломал свой сунгю (копье) о крепкие щиты атабеков. Я нe раз заставлял их грызть землю и царапать ее ногтями. Остроту своей сабли я испробовал о головы и юзбаши (сотник) и темников и простых сарбазов. Сам Темир — да жалит его змея! — слышал свист моей стрелы. Ax-гай! Я знал, что такое решимость и верный удар с левого плеча! Я видел Кармасана: он голыми руками изорвал бехтерь (железный доспех) Тургут-бея, как будто бы это был ветхий кульмяк (рубашка) из верблюжьей шерсти. Айе. Его рука была тяжелее и крепче, чем копыто лося. Кулаки его сжимались только для того, чтобы душить. Он заставил умереть многих батырей Темира. Чермасан! Он был со мной, я видел: его сабля резво порхала среди вражеских клинков. Конь его часто вздымался на дыбы, чтобы кусать лицо врага… Мы дрались. Мы были все выносливы, мы были храбры, мы были яу. О нас пели песни. Но нас было мало и мы отступали. Нет! Нет! Мы не бежали! Я вам скажу: Когда рана в живот или грудь, это — смерть. Будь то конь или воин. Кармасан и Чермасан!! Зачем я буду говорить о том, что вы умерли! Знайте: я сделал людям о вас хорошую память. Ваши имена остались навечно! Там, за Ак-Су, текут две елги (Реки), которые извиваются, как серебряная надпись из Аль Корана над преддверием Газиевой мечети. У них тогда еще не было имен, мы их никак не называли. И вот я дал ваши имена, я похоронил вас там! Балаларым (Дети)! Да будет над вами милость пророка! А потом: Я ушел. Я отомстил за вас! Айе. Я не брал никого в ясыр (плен). Я только убивал. Стоны поверженного врага приятны воину. Мольбы о пощаде — веселят его сердце. Кто скажет, что это не так!? Но я заткнул свои уши перстами ненависти и в глазах своих носил только месть и огонь. Да, да! Я не брал никого в ясыр, я только убивал. Я вырывал всем глаза, я клал туда соль, я зарывал в землю. И это было хорошо. За это враги мои прозвали меня: «Юлбасар» (разбойник). Ай-гай! Как я мстил! Знайте все: это я с Тятигачем переплыл темной ночью Дим в весенний разлив и убил Улукая! Он лежал у костра, окруженный своими батырами. Но наши руки были достаточно крепки еще в то время, чтобы заставить их умереть. А их было в пять раз больше, чем нас. Нас же было только двое и ночь. Ха! Как нам было тогда весело! Мы убили их всех, мы обрезали им уши и бросили в горячую золу костра. Мы были победителями. Татарский конный воин Помню: Я встретил Тугай-бея. Он ехал куда-то один, лишь в сопровождении молодого джуры (раба). Кагар (Проклятье)! Он осмелился еще кричать мне худые слова, ядовитые, как корень аксыргака (Чемерица). И я сделал то, что нужно было сделать. Я погнал своего коня. Я настиг его. Я отрезал ему голову! ... А потом, — белегыз, кышылярым! — я отослал эту голову самому Темиру, — да спалит его огонь! — которого за хромую ногу прозвали «Аксаком». Вот что я сделал. Я мстил. Враги мои страшились меня больше, чем уркуян (заяц-русак) карагуша (стервятник). Они поворачивали мне свою спину еще прежде, чем я успевал взмахнуть своим буздыханом. Уже при одном упоминании моего имени они начинали дрожать, как дрожат глупые маленькие жеребята, когда заслышат голос волка. Ха-ха! Они меня назвали: юлбасар! Куркаклар (Трусы)!? Поганая базы (подпол) вам могила! Судьба родившегося в год Барса подобна весеннему ветру, изменчивому как женщина, которая есть тепло и холод. Это так. Но я скажу: горькое и сладкое узнает только отведавший. Вот: дорога моей судьбы привела меня, наконец, уже к закату солнца, и мне ничего не нужно. Для меня все прошло. Я лишился своей кибитки, лишился своих стад, лишился всего. Теперь я бездомная собака, подбирающая обглоданные кости. Я — как барсук, потерявший свою нору. Я брожу теперь из коша в кош (Очаг) и греюсь подле чужого огня. Мне дают только одну баранью лопатку за чужим котлом. Я ношу также чужой халат и спать ложусь на чужой кииз (Войлок). Миным бер намэ да йук (У меня ничего нет)! Я — байгуш (сова). Где мои друзья, руки которых когда-то лежали в моих руках!? Их нет. Где батыр Сарым? Где Тятиагач? Где Хани-Углан? Они ушли. Их глаза уже давно протекли в землю. Я — один. Я — последний из Сартаева рода… Но знайте: Я был не последним яу! Меня прежде называли и аксакалом и бием! Айе. А теперь я стар. Я умру. Булсун шулай (Пусть будет так). Принимая во внимание, что территория бассейнов рек Чермасан и Кармасан находится не так уж далеко от территории кондурчинского сражения Токтамыш-хана с Аксак Темиром в 1391 году, возможно, описываемые события происходили после указанной битвы между местными тюрко-татарскими племенами и карательными отрядами армии Темира, которые рассеялись с целью разведки и грабежа. По степи молва быстро катится, и о том, что захватчики рядом с Яиком, народ узнал быстро. Таким образом, мы видим, что каждый человек, живший в то время в этих местах, считал своим долгом защитить свою землю, невзирая ни на что и не жалея своей жизни. И ни о какой долговременной оккупации не могло быть и речи. Победы Железному Хромцу давались тяжело. Автор: Мэнгел Олыс https://topwar.ru/93...sak-temira.html P.S. Произведение создано на рубеже XIV—XV вв. Автором считается Джалык-Бий.Джалык-бий,предводитель рода сарт одного из башкирских племён. В 1391 возглавил борьбу башкир против Тимура. Согласно башкирскому хикаяту "Хунгы хартай", башкиры потерпели поражение в боях с войсками Тимура, род сарт был истреблён. Именами 2 погибших сыновей были названы реки Кармасан и Чермасан. В 70-е годы ХХ века хикаят был переведён на современный башкирский язык учёным-фольклористом М. Сагитовым. На русском языке текст произведения записан краеведом М.И.Касьяновым. Оригинал текста не сохранился.Ученые предполагают, что произведение "Последний из Сартаева рода" изначально могло быть частью бывшего надгробного памятника. Философские размышления и афоризмы в тексте, касающиеся смысла и смерти напоминают эпитафические письмена...

Влияние Гитлера на окружающих Министр обороны Германии Вернер фон Бломберг говорил, что сердечное рукопожатие фюрера могло излечить его от насморка. Герман Гёринг утверждал: "Если Гитлер говорил вам, что вы женщина, вы покидали здание уверенным, что так и есть". Генерал Вальтер Варлимонт, вспоминал, что "едва ли кто-то из крупных командующих фронтом, вызванных в штаб для доклада, был способен не прийти в трепет в присутствии Гитлера". Вернер Эдуард Фриц фон Бломберг (1878-1946) – генерал-фельдмаршал, министр обороны Третьего Рейха 1933-1938. Герман Вильгельм Гёринг (1893-1946) – ближайший соратник Гитлера. Вальтер Варлимонт (1894-1976) – немецкий военный деятель. Мания величия Уже летом 1937 года Гитлер заявил: "Когда я оглядываюсь на пять прошедших лет, то могу сказать, что всё это дело не только рук человеческих... Это чудо наших дней, что вы нашли меня среди стольких миллионов. А то, что я нашёл вас, – это счастье Германии". О судьбе Германии В "Mein Kampf" Гитлер написал: "Если наш немецкий народ ныне столь невозможным образом сжат на крошечной территории и вынужден поэтому идти навстречу столь тяжёлому будущему, то из этого вовсе не вытекает, что мы должны примириться с судьбой... Дело обстоит так, что Германия либо будет мировой державой, либо этой страны не будет вовсе. Для того же, чтобы стать мировой державой, Германия непременно должна приобрести те размеры, которые одни только могут обеспечить ей должную роль при современных условиях и гарантировать всем жителям Германии жизнь". Трюк для посетителей Обычно во время произнесения речей Гитлер не брызгал слюной и не переходил на крик, хотя нам, в основном, показывают именно такие кадры кинохроник. Немецкий дипломат Рейнхард Шпитци вспоминал, как однажды после хорошего обеда с Гитлером и его приближёнными слуга вошел в комнату с докладом о том, что прибыл английский дипломат: "Гитлер в волнении вскочил:"Gott im Himmel! Не впускайте его – я всё ещё в хорошем настроении". На глазах у присутствующих он надел на себя маску притворной ярости – лицо потемнело, дыхание стало тяжёлым, а глаза горели. Затем он вышел за дверь и разыграл перед несчастным англичанином такую громкую сцену, что за обеденным столом было слышно каждое слово. Через десять минут он возвратился, лоб его был покрыт испариной. Он тщательно прикрыл за собой дверь и сказал, посмеиваясь: "Господа, я должен выпить чаю. Он думает, что я в бешенстве!" Рейнхард Николаус Карл Шпици (1912-2010) – немецкий дипломат; секретарь министра иностранных дел Третьего Рейха Иоахима фон Риббентропа (1893-1946). Важность времени выступлений Гитлер большинство своих выступлений делал по вечерам, когда люди более восприимчивы к устному слову. В "Mein Kampf" он писал по этому поводу: "Кажется, что по утрам и в течение дня человеческий мозг восстаёт против любой попытки навязать ему чьё-либо мнение или желание. Однако вечером он легко поддается воздействию более сильной воли". Архитектурные штучки Вход в здание рейхсканцелярии был расположен таким образом, что прежде чем посетитель попадал в кабинет фюрера, он должен был пройти по Мраморной галерее длиной чуть меньше трёхсот метров, из которой открывались виды на роскошные залы. Гитлер с одобрением отнёсся к этой идее Шпеера: "Проделав долгий путь от входа до приёмной, они получат представление о могуществе и величии Третьего рейха!" Кабинет Гитлера имел площадь 350 квадратных метров и был украшен большими люстрами и огромным ковром, выдержанным в пастельных тонах. Огромный рабочий стол фюрера был украшен фризами с головами мифических существ, а в центре располагалась голова Медузы Горгоны с развевающимися змеями. Гитлер почти никогда не работал в этом кабинете, и он служил только для приёма важных посетителей, которым эта обстановка должна была внушать страх и трепет перед фюрером и Германией. Гитлер и табак Сам фюрер не курил и вёл активную борьбу с этой пагубной привычкой. Придя к власти, нацисты развернули мощную антитабачную кампанию, аналогов которой в мире ещё не было. Именно нацистские врачи связали возникновение рака лёгких с курением. Курение в общественных местах было строго запрещено, также была строго ограничена продажа табачных изделий женщинам (о юношах я уж и не говорю!). В любой рекламе Гитлер, Муссолини, Франко и другие лидеры фашистского мира всегда изображались некурящими, в то время как Черчилля всегда изображали с сигарой, Рузвельта - с сигаретой, а Сталина – с трубкой или сигаретой. Несмотря на это, потребление сигарет в Германии с каждым годом всё увеличивалось, а Гитлер не предпринимал никаких репрессивных или ограничительных мер против табачных кампаний. Во-первых, они одними из первых выступили в поддержку его движения; во-вторых, в 1941 году доходы от налогов на табачные изделия составляли 8% всех государственных доходов. Кстати, Гиммлер запретил курить на службе всем офицерам СС. Верная секретарша Секретарша Гитлера Герда Кристиан сохраняла самые тёплые воспоминания о своём "шефе". Она находилась в бункере до самой смерти Гитлера и попыталась покинуть Берлин 1 мая вместе с ещё парой секретарш. Она никогда не сказала ни одного дурного слова о своем "добром и справедливом" начальнике. Фрау Кристиан вспоминала: "Я не могу пожаловаться на время, проведенное с фюрером. Нам даже разрешалось курить, хотя в Германии в то время курение среди женщин не одобрялось". Она умерла в возрасте 83 лет от рака лёгких. Герда Кристиан (урожд. Дарановски, 1913-1997) – личный секретарь Адольфа Гитлера. Клубок змей Гитлер очень любил, чтобы лидеры Третьего рейха враждовали друг с другом, так как в подобной ситуации ими было легче управлять. Геббельс, например, не выносил Риббентропа, Мартин Борман ненавидел Геббельса, Гиммлер терпеть не мог Бормана, Альберт Шпеер панически боялся Гиммлера, Гёринг просто не любил Шпеера, а Риббентроп ненавидел Геринга. Такой расклад отношений в верхушке Германии вполне устраивал Гитлера и часто делал его арбитром в отношениях между соперниками. Особенности распоряжений фюрера Один из адъютантов Гитлера в 1938-1941 годах, капитан Герхард Энгель, после войны объяснял: "Некоторые решения Гитлера не имели ничего общего с военной логикой. Они принимались, только чтобы продемонстрировать главнокомандующему, что командует армией Гитлер и больше никто". Герхард Энгель (1906-1976) – в войну дослужился до звания генерал-лейтенанта. Гитлер о Муссолини Гитлер к Италии относился с плохо скрываемым презрением, и считал, что интересы этого союзника следует, в основном, игнорировать. Об Италии Гитлер отозвался так: "Муссолини, может быть, и римлянин, но его народ – итальянцы". Гитлер о Черчилле 18 октября 1941 года Гитлер в Бергхофе говорил своим гостям: "Странно, как это Англия ввязалась в войну. Это дело рук Черчилля, этой марионетки, которую дёргают за ниточки евреи". 7 января 1942 года Гитлер говорил своим собеседникам: "Я ни разу не встречал англичанина, который бы отзывался о Черчилле одобрительно. Ни одного, кто не сказал бы, что он не в себе". 12 января 1942 года Гитлер вернулся к этой же теме: "Черчилль – это человек с устаревшей политической идеей относительно баланса сил в Европе. Она не имеет ничего общего с реальностью. И, однако, руководствуясь именно этой противоречащей фактам идеей, он вовлёк Англию в войну. Когда падет Сингапур, падет и Черчилль; я убежден в этом. Политический курс, осуществляемый Черчиллем, на руку одним только евреям и никому больше".

Путь к сражению Прежде чем начать описание событий 1260 года, посмотрим, как они отразились в сочинениях флорентийских историков. Великий Макиавелли (1469-1527) вообще не уделил этому сражению никакого внимания и описал события 1258-1260 годов в двух фразах, всячески избегая названия Монтаперти: "Возмущённый народ вооружился и с помощью гвельфов заставил гибеллинов всем скопом покинуть Флоренцию и искать убежища в Сиене. Оттуда они стали умолять о помощи Манфреда, короля Неаполитанского, и благодаря ловкости мессера Фаринаты дельи Уберти войска этого короля нанесли флорентийцам такое жестокое поражение на берегах реки Арбии, что оставшиеся в живых после побоища искали убежища не во Флоренции, которую считали для себя потерянной, а в Лукке". Ему было неудобно более подробно останавливаться на подобном поражении. Итальянский хронист Салимбене Пармский в своём сочинении тоже уделил этому событию не слишком много внимания: "И в том же году [1269] в италийской Тоскане произошло событие, имевшее достойный сожаления исход для жителей Флоренции и Лукки. Ибо когда они, положившись на свою многочисленность и силу, вошли в контадо сиенцев, а сиенцы, опираясь на помощь господина Манфреда, тогдашнего короля Сицилии, вышли им навстречу для сражения, то флорентийцы и лукканцы были коварно преданы своими. Ибо в начале сражения те, что были среди флорентийцев первыми и лучшими, став на сторону врагов, вместе с сиенцами напали на своих, и те были в огромном количестве уничтожены. Говорят даже, что флорентийцы и лукканцы потеряли тогда убитыми и пленными более шести тысяч человек". Салимбене Пармский (Fra Salimbene de Adam da Parma; 1221-1288) – монах ордена францисканцев, автор знаменитой "Хроники". Как видим, эти источники дают на не слишком много материала для анализа. Более подробно события 1260 года описывает Виллани, но он всё же был флорентийцем, поэтому к его сообщениям следует относиться критически. Начнём с его описания флорентийского кароччо: "...кароччо, принадлежавшее флорентийской коммуне и народу, представляло собой четырёхколесную повозку, сплошь окрашенную в алый цвет, к которой были прикреплены два высоких древка, и на них развевался большой штандарт коммуны с её бело-алым гербом. Это знамя и посейчас можно видеть в церкви Сан Джованни. В кароччо запрягали двух могучих быков, укрытых алой попоной, и быки, предназначенные лишь для указанной цели, содержались в приюте Пинти, а их погонщик был освобождён от коммунальных тягот. В старину кароччо служило для празднеств и почётных церемоний, а когда войско выступало на войну, соседние графы и рыцари выкатывали его из здания Сан Джованни на площадь Нового рынка и, установив там у специально обтёсанного под кароччо камня, вручали его народу. В походе им управляли пополаны, и охрану кароччо доверяли самым достойным, доблестным и крепким горожанам из пехотинцев, потому что оно было оплотом всех народных сил". Кроме того, Виллани сообщает, что "при объявлении похода за месяц до выступления в проёме ворот Святой Марии, на одном из концов Нового рынка, подвешивали колокол, беспрерывно звонивший днём и ночью. Это означало великодушное предупреждение неприятеля, чтобы он приготовился к битве. Кто называл колокол Мартинеллой, а кто — ослиным колоколом. Когда войско флорентийцев выступало в поход, колокол снимали и устанавливали на особом деревянном помосте, перевозимом на колеснице. Звук колокола сопровождал движение войска. При объявлении похода за месяц до выступления в проеме ворот Святой Марии, на одном из концов Нового рынка, подвешивали колокол, беспрерывно звонивший днём и ночью. Это означало великодушное предупреждение неприятеля, чтобы он приготовился к битве. Кто назвал колокол Мартинеллой, а кто — ослиным колоколом. Когда войско флорентийцев выступало в поход, колокол снимали и устанавливали на особом деревянном помосте, перевозимом на колеснице. Звук колокола сопровождал движение войска. Двумя этими дивами — кароччо и колоколом — тешили свое державное тщеславие наши предки времён первого народовластия, когда ходили на войну". Между Сиеной и Флоренцией по прямой чуть больше 50 километров, так что при всём желании и тонком слухе сиенцы никак не могли узнать по звону этого колокола о готовившемся выступлении своих врагов из Флоренции. Тут могли помочь только данные разведки. Итак, согласно Виллани, в мае месяце 1260 года флорентийское ополчение с приданными ему кароччо и колоколом выступило в поход против Сиены. О численности флорентийского ополчения Виллани ничего не сообщает. По пути к Сиене флорентийцы захватили три сиенских замка и разбили свой лагерь возле Сиены рядом с монастырём святой Петрониллы. Флорентийские изгнанники, тем временем, подпоили манфредовых рыцарей и подначили их напасть на лагерь флорентийского ополчения, якобы за двойное жалованье за полмесяца и дорогие подарки. Флорентийцы ни во что не ставили армию сиенцев, поэтому, когда подвыпившие немцы очертя голову набросились на противника в его же лагере, там началась паника. Флорентийские ополченцы стали разбегаться, думая, что врагов очень много, и в это время немцы перебили довольно много флорентийцев. Пока что все изложенные Виллани сведения вполне правдоподобны. Но следующий фрагмент "Хроники" вызывает большие сомнения: "Но, в конце концов, флорентийцы опамятовались и схватились с немцами, так что после боя никто из участников вылазки не уцелел — все легли замертво, а Манфредово знамя флорентийцы проволокли по лагерю, как трофей, а потом увезли домой, ибо войско вскоре вернулось во Флоренцию". Впрочем, историю о захвате королевского знамени флорентийцами никто из хронистов больше не вспоминал. Если флорентийцы перебили сотню немецких рыцарей и захватили знамя короля Сицилии, то возникает вопрос: почему же флорентийцы сняли так удачно начавшуюся осаду Сиены в мае 1260 года? Что-то Виллани явно не договаривает или даже привирает. Современные историки на основании изучения итальянских источников, в том числе и сиенских, дают несколько другую картину этих же событий. 1260 год начался с того, что прибывшие от Манфреда рыцари очистили от гвельфов область Маремму с центром в Гроссето. Флорентийцы захотели немедленно нанести ответный удар по Сиене, хотя некоторые из союзников по гвельфской лиге призывали Флоренцию к осторожности и благоразумию. 18 марта (а не мая) тридцатипятитысячная армия флорентийцев разбила свой лагерь у городских ворот Сиены. В тот же день немецкие рыцари при поддержке сиенского ополчения и отрядов флорентийских гибеллинов атаковали лагерь осаждавших и нанесли противнику значительный урон. Столкновения сторон продолжались до 20 марта, когда гвельфы были вынуждены снять осаду Сиены и отступить к Флоренции. М.А. Гуковский (1898-1971), например, признаёт, что различные источники дают противоречивую картину данных событий, но суть всех их сводится к тому, что гвельфам пришлось отступить. В этих боях пострадали (а не были убиты) всего несколько немецких рыцарей, но их атака на позиции гвельфов оказалась столь эффективной, что король Манфред решил оказать гибеллинам в Тоскане более существенную помощь. Только в Сиену он отправил крупный отряд из восьмисот немецких рыцарей, да и другие гибеллинские коммуны получили подкрепления от Манфреда. С такой поддержкой сиенцы быстро взяли под свой контроль спорные города Монтепульчано и Монтальчино. Флорентийцы не могли смириться со столь большими потерями всего за полгода и хотели как можно быстрее нанести ответный удар по Сиене. Для этого они стали собирать силы всей гвельфской лиги, в которую, кроме Флоренции, входили Лукка, Генуя, Орвието, Болонья, Перуджа и ряд более мелких городов. Более осторожные руководители лиги предлагали повременить с нанесением удара по Сиене, так как прибывшим в конце июля восьмистам немецким рыцарям было заплачено, королём Манфредом и сиенцами пополам, всего за три месяца, а половина этого срока уже истекла, пока рыцари добирались до Сиены. Без денег немецкие рыцари рисковать не станут и вернутся на Сицилию или в Апулию. Атмосферу безрассудства, царившую в то время во Флоренции, хорошо описал Виллани. Он сообщает, что сиенцы якобы заслали двух монахов во Флоренцию с сообщением о том, что группа сиенских граждан, недовольных правлением гибеллинов, готова за определённую сумму впустить гвельфов в свой город. Эту информацию и фальшивые письма монахи передали двум избранным анцианам (старейшинам цехов), которыми оказались некий Спедито и мессер Джанни Калканьи ди Ваккеречча. Данные анцианы полностью поверили сообщению монахов и собрали народную сходку, на которой объявили о том, что необходимо мобилизовать все силы и нанести сильный удар во Сиене. Виллани сообщает, что не все согласились с доводами указанных анцианов, но им попросту заткнули рот: "От имени всех нобилей выступал мессер Тегьяйо Альдобранди дельи Адимари, мудрый и доблестный рыцарь, пользовавшийся великим уважением, который не мог дать дурного совета. Вышеупомянутый анциан Спедито, человек весьма самоуверенный, по окончании речи мессера Тегьяйо стал довольно грубо упрекать его, говоря, что если ему боязно, пусть купит себе новые штаны. На это мессер Тегьяйо отвечал, что навряд ли тот отважится последовать за ним в гущу битвы, если настанет такая необходимость. После этих слов поднялся мессер Чече де’Герардини, собиравшийся поддержать мессера Тегьяйо, но анцианы воспретили ему говорить и установили штраф в сто лир тому, кто выступит против их воли. Рыцарь, однако, хотел уплатить эти деньги, чтобы высказаться против похода, но старейшины снова воспротивились и удвоили сумму штрафа. Всё же и тут он желал заплатить, и так дошло до трёхсот лир, но поскольку рыцарь всё равно был намерен пожертвовать штрафом и говорить, вместо штрафа стали угрожать смертной казнью. Тогда он замолчал, а беспечный и возгордившийся народ избрал худшее, то есть незамедлительное выступление в поход". Получилось, что жажда мести флорентийцев оказалась сильнее доводов разума и опыта, так что в конце августа 1260 года силы гвельфов выступили в поход и 2 сентября разбили свой лагерь на берегу реки Арбии возле Сиены. Силы эти оказались достаточно внушительными: более трёх тысяч всадников и тридцати тысяч пехотинцев. Следует отметить, что эта армия была прекрасно обеспечена всем необходимым, а командовал ею новый подеста Флоренции Якопино Рангони из Модены. Виллани так описывает начало похода гвельфов на Сиену: "Остановившись на роковом решении выступить в поход, народ Флоренции призвал на подмогу своих союзников... Во Флоренции было восемьсот всадников из граждан и более пятисот солдат... В походе участвовали почти все пополаны, которые шли за своими значками, и во Флоренции не оставалось ни одного дома и ни одной семьи, не выставившей хотя бы одного воина, пешего или конного, а многие посылали двух и более, в меру своих возможностей. А когда они пришли в контадо Сиены и в определённом месте на реке Арбии, называемом Монтаперти, встретились с присоединившимися там к ним отрядами Перуджи и Орвьето, в войске насчитывалось более трёх тысяч всадников и более тридцати тысяч пехотинцев". Некоторые хронисты утверждают, что перед выступлением гвельфской армии в поход, флорентийцы отправили в Сиену посольство, которое предъявило властям города (правительство Двадцати четырех Синьоров) ультиматум с требованием о немедленной сдаче города и разрушении городских стен со всеми вытекающими из этого последствиями. Некоторые члены Совета склонялись к тому, чтобы принять ультиматум флорентийцев, так как силы гвельфов значительно превосходили силы гибеллинов. Однако большинство членов Совета приняли решение сражаться до конца. Силы гибеллинов состояли из трёх основных частей: сиенским ополчением командовал Провенцано Сальвани (1220-1269), отрядом флорентийских гибеллинов руководил граф Гвидо Новелло (1227-1293), а все немецкие рыцари поступили в распоряжение уже упомянутого раньше графа Джордано д’Альяно. Объединённые силы гибеллинов располагали 1800 всадников, половину из которых составляли немецкие рыцари, и около 18 000 пехотинцев. Видно, что перед сражением значительный перевес в силах был на стороне гвельфов, но сиенцы решили идти ва-банк и сражаться до конца. Во многих хрониках говорится о том, что незадолго до сражения, или даже 2 сентября, епископ Сиены Томмазо Фускони (?-1273, епископ с 1254), которому по сану полагалось бы поддерживать гвельфов, вместе с главами правительства города провёл торжественную церемонию символического вручения ключей от города Сиены Деве Марии. Но сиенцам помогала не только Дева Мария; ремесленники города безвозмездно изготовляли вооружение и прочую амуницию для своего ополчения. Семейство Салимбени выделило огромную сумму денег, чтобы оплатить немецким рыцарям двойное жалованье за полмесяца. Впрочем, по другим источникам, в оплате наёмников участвовали также семейство Толомеи и некоторые другие банкиры Сиены.

Да, самому захотелось такую игрушку сделать