Yorik

Заседание отменяется... Во время обсуждения кандидатов на соискание званий лауреата Сталинских премий в Кремль не явился Александр Фадеев. Сталин спросил у своего секретаря: "Где он?" Поскребышев ответил: "Прихворнул". Сталин усмехнулся: он знал, что это означает очередной запой у писателя. Потом Сталин поинтересовался: "А Тихонов где?" Поскребышев ответил: "Болен". Сталин удивился: "Что, и этот страдает?" Поскребышев возразил: "Нет, нет, простуда. Ему не разрешили приехать врачи..." Сталин спросил: "Хорошо, а кто же будет докладывать вопрос о премиях? Видимо, товарища Фадеева не волнует судьба писателей и артистов, которые ждут награды за свой труд? Или он обиделся на мои замечания?" Сталин продолжал: "Значит, следует понимать так, что сегодня мы работать не сможем?" Поскребышев доложил: "Прибыл ответственный секретарь комиссии Фадеева, товарищ Сталин. Его фамилия Кеменов". Сталин недоуменно пожал плечами: "Кеменов, говорите? Ответственный секретарь?" Повернувшись к членам Политбюро, Сталин заметил: "Накануне крушения Римской империи патриции предавались развлечениям, передав право управлять государством юным вольноотпущенникам. Похоже. А? Заседание отменяется..." "Болезнь" Фадеева А Фадеев занедужил после предыдущего заседания комиссии, когда Сталин спросил Фадеева, известно ли ему, что один из выдвинутых их, первым секретарем Союза [писателей], на премию - литератор с русской фамилией, - на самом деле является евреем? Дело происходило в разгар борьбы с космополитизмом. Фадеев ответил, что ему об этом известно, но ведь партия учит пролетарскому интернационализму; важно, чьему делу служит творчество мастера, какой идее... Сталин спросил: "А вам известно, что этот мастер был репрессирован в свое время как враг народа?" Фадеев ответил: "Да, товарищ Сталин, но мы знаем и то, что этот литератор прошел фронт, удостоен правительственных наград, ранен, искупил свою вину кровью..." Сталин усмехнулся: "Смотрите, вы внесли предложение, вам его и отстаивать..." Вот после этой усмешки вождя Фадеев и заболел. Утверждение кандидатов Через два дня опухший Фадеев прибыл в Кремль. Сталин просмотрел список лауреатов Сталинской премии, который ему передал Фадеев, и поинтересовался: "Здоровье поправилось? Врачи помогли?" Фадеев глухо ответил: "Да, теперь всё в порядке". Сталин участливо промолвил: "Вы берегите себя, Александр Александрович. Вы нам нужны, мы вас ценим..." Фадеев поблагодарил: "Спасибо". Сталин же удивленно спросил: "А где же ваш кандидат, которого вы так мужественно защищали?" Мрачный Фадеев ответил: "Мы решили вычеркнуть его, товарищ Сталин: действительно, еврей... Сейчас, видимо, не стоит акцентировать эту проблему... Да и потом был врагом народа, это и кровью не смоешь - навечно..." Сталин удивился: "Разве? Странно..." Он повернулся к членам Политбюро: "И потом: что значит "еврейская проблема"? У нас нет и не может быть такой проблемы... Космополиты? Да, проблема. Шпионский "Джойнт" - да, проблема. А еврейской проблемы нет и не будет! Как может быть еврейская проблема в стране, где существует Еврейская автономная область, родина всех советских евреев?! В прошлый раз я выдвинул свои доводы, дискутируя предложенную вами кандидатуру лишь потому, что мне казалось целесообразным дать вашему подшефному Сталинскую премию третьей степени, но не второй, как настаивали вы... Есть возражения?" Сталин посмотрел на членов Политбюро и вписал фамилию писателя в список своим синим карандашом. О положении дел в советском кинематографе Как-то в конце сороковых годов ко Дню Военно-Воздушного Флота должен был выйти фильм "Жуковский" (не поэт). Фильм был вовремя закончен, и коробки с лентами лежали у председателя кинокомитета Большакова. Сталин же в эти дни отдыхал на Кавказе, и связываться с ним по телефону по таким пустякам было не принято. Большаков бегал по кабинетам различных начальников и спрашивал, как поступить. Фильм хотелось выпустить к празднику, но кто даст разрешение на его выпуск? Если же дожидаться возвращения Сталина из отпуска, то удачный момент для выхода фильма будет упущен. Молотов от совета воздержался, а Берия хмыкнул: "Ты же министр, тебе и карты в руки! Принимай инициативное решение". Решив, что Берия сказал так неспроста, Большаков подписал приказ о выпуске фильма на экраны. На улицах всех городов были вывешены афиши о выходе нового фильма, об этом неоднократно сообщили по радио, а в газетах появились восторженные рецензии на картину. Никто же не знал, что фильм мог выйти без санкции вождя. После премьеры фильма с Кавказа от Сталина поступила телеграмма с просьбой поставить на повестку дня вопрос: "О положении дел в советском кинематографе". Большаков понял, что он погиб. Вечером в день возвращения Сталина Большакова вызвали в Кремль. В кабинете Сталина его усадили за маленький столик у двери, а за большим дубовым столом сидели Молотов, Каганович, Берия, Маленков и Ворошилов. Сталин, как обычно, расхаживал по кабинету. Сталин тихо спросил: "Товарищ Большаков, нас интересует только один вопрос: каким образом на экранах страны появился новый художественный фильм "Жуковский"? Конкретно: кто из руководства смотрел эту работу, когда, какие высказал замечания? Ещё конкретнее: кто дал санкцию на выпуск этой картины в свет?" Побледневший Большаков начал медленно подниматься, и Сталин махнул ему рукой: "Да вы сидите, товарищ Большаков, сидите..." Однако Большаков стоял и умоляюще глядел то на Молотова, то на Берию, но те что-то сосредоточенно писали на листочках бумаги. Тогда он промямлил: "Товарищ Сталин... Мы тут посоветовались..." Он запнулся и продолжал: "Мы тут посоветовались и решили..." Сталин изумлённо повернулся к Большакову: "Вы тут посоветовались?" Он недоумённо пожал плечами: "Значит, вы тут посоветовались... Хм... А посоветовавшись, решили..." Сталин тихо подошел к двери и тихо продолжал: "Они посоветовались и решили... Они тут всё решили, посоветовавшись..." Стояла жуткая тишина. Сталин открыл дверь кабинета и задумчиво обернулся: "Итак, вы тут посоветовались... И решили..." С этими словами Сталин вышел. Берия что-то продолжал писать, а бледный Большаков мучительно ожидал развязки. Вдруг дверь отворилась, Сталин заглянул в кабинет и улыбнулся: "И - правильно решили..." Когда дверь закрылась, поднялся Маленков, откашлялся и сказал: "Товарищи, вопрос о положении дел в советском кинематографе можно считать рассмотренным..."

Знаменитый русский драматург и писатель Денис Иванович Фонвизин (до середины XIX века писали фон Визин) (1745-1792) совершил два продолжительных путешествия в Европу. Об этих поездках мы узнаем из его писем к сестре Федосье Ивановне и графу Никите Ивановичу Панину. В результате получился своеобразный путевой дневник, из которого мы можем извлечь интересные сведения не только о том, что видел Фонвизин, но и о личности самого Дениса Ивановича. Коротко все впечатления Фонвизина о загранице можно сформулировать одной фразой: в Европе почти все плохо. Вот так! Но мы отбросим в сторону наше удивление и посмотрим, что же конкретно не понравилось Фонвизину в тогдашней Европе? Может, он просто придирался из обычного русского чванства? Первое большое путешествие за границы Российской Империи Денис Иванович предпринял в августе 1777 года, когда потребовалось лечение для его жены, Екатерины Ивановны, урожденной Роговиковой, на водах в Монпелье. Фонвизины смогли совершить такое путешествие потому, что к этому времени Денис Иванович стал если не состоятельным, то достаточно обеспеченным человеком. Нет, гонорары за литературные произведения здесь совершенно ни причем! Просто в 1773 году, когда его покровитель граф Никита Иванович Панин получил в дар от императрицы 9000 душ, он почти половину своего дара разделил между тремя своими секретарями. Так Денис Иванович Фонвизин стал обладателем более 1000 душ. Он теперь стал как бы "новым русским" и мог себе позволить такое путешествие. От Петербурга до Монпелье путь был немалый, но вплоть до Варшавы Фонвизин не увидел ничего интересного, кроме грязи, плохих дорог и отвратительной еды. И обедать, и ночевать нашим путешественникам приходилось в карете, которая заменяла им дом. Останавливаться в избах Фонвизины не решались, так как в них было полно всякой гадости, начиная от клопов, тараканов и блох, и заканчивая лягушками. Особенно запомнился Фонвизиным прием в городе Красном, где городничий Степан Яковлевич Аршеневский принял их очень дружески, но угостил таким обедом, что Фонвизин в своем письме сестре обозвал повара отравителем: "Повар его прямой empoisonneur [отравитель (фр.)]. Он все изготовил в таком вкусе, в каком Козьма, Хавроньин муж, состряпал поросенка". Варшава Фонвизина приятно удивила, так как он обнаружил в ней большое (Фонвизин пишет "невероятное") сходство с Москвой, да и приняли секретаря могущественного Панина весьма учтиво и доброжелательно. Посол Стакельберг в знак большого уважения провел у Фонвизиных полдня, а король Станислав Понятовский заявил, что он знает Фонвизина по репутации и сожалеет о том, что Фонвизин так недолго пробудет в Польше – король не успеет оказать ему все положенные почести. Фонвизин оправдался тем, что спешит на воды для лечения жены. О польских нравах и обычаях Фонвизин отозвался коротко и насмешливо: "Женщины одеваются как кто хочет, но по большей части странно. В ассамблеи ездят иногда в шляпках, иногда в турецких чалмах; а если одета в волосах, то на голове башни. Развращение в жизни дошло до крайности. Часто в компании найдешь мужа с двумя женами: с тою, с которою живет, и с тою, с которою развелся. Развестись с женою или сбросить башмак с ноги — здесь все равно. Дуэли здесь всечасные. За всякое слово выходят молодцы на пистолетах. A propos, надобно сказать тебе нечто и о польских спектаклях. Комедий видели мы с десяток, переводных и оригинальных. Играют изрядно; но польский язык в наших ушах кажется так смешон и подл, что мы помираем со смеху во всю пиесу; да правду сказать, странно и видеть любовника плешивого, с усами и в длинном платье". Вот почти все, что нашел нужным сказать Денис Иванович о поляках, хотя принимали его в Варшаве, даже по его словам, очень хорошо и душевно. Да еще подъезжая к Варшаве Фонвизин отметил чрезвычайную суеверность поляков. Вот уж, как говорится, чья бы корова... Затем последовали многочисленные немецкие города и государства, в большинстве из которых Фонвизин и не подумал останавливаться для представления их правителям. Исключение он сделал только в Мангейме, где представился курфюрсту пфальцскому. Фонвизину был оказан в Мангейме очень любезный прием, и город ему понравился. Больше в этом путешествии в Германии ему ничего не нравилось: везде грязь, клопы и тараканы, странные, т.е. смешные и предосудительные, обычаи и плохие дороги. На германских дорогах Фонвизин останавливается особо: "Дороги часто находил немощеные, но везде платил дорого за мостовую и когда, по вытащении меня из грязи, требовали с меня денег за мостовую, то я осмеливался спрашивать: где она? На сие отвечали мне, что его светлость владеющий государь намерен приказать мостить впредь, а теперь собирает деньги. Таковое правосудие с чужестранными заставило меня сделать заключение и о правосудии с подданными". Если Мангейм Фонвизину понравился, то о других городах он говорит мало хорошего. Лейпциг Фонвизин нашел очень скучным, потому что в нем живут преученые педанты. Одни из них, по мнению Фонвизина, считают главным достоинством умение говорить по-латыни, "чему, однако ж, во времена Цицероновы умели и пятилетние дети", а другие возносятся на небеса, не обращая внимания на то, что делается на земле. В общем, скучно, господа! Как видим, наука Фонвизина не очень интересует. Памятники старины его тоже не слишком заинтересовали. Во Франкфурте-на-Майне Фонвизин осматривал различные древности и остался к ним совершенно равнодушным, так как все это имеет только "древность одним своим достоинством". Знатный путешественник был допущен в имперский архив, где мог увидеть множество древних документов. Ему показали Золотую буллу императора Карла V, а Фонвизин пишет: "Все сие поистине не стоит труда лазить на чердаки и слезать в погреба, где хранятся знаки невежества". (Sic!) Так отзывается знаменитый русский писатель о письменных памятниках старины других стран. Словом, Фонвизин поспешил проехать Германию. Вот он вырывается из немилой страны и оказывается во Франции. Ох, и достанется же от него и стране, и людям. Вот только первые впечатления Фонвизина: "Первый город Ландо, крепость знатная. При въезде в город ошибла нас мерзкая вонь, так что мы не могли уже никак усомниться, что приехали во Францию. Словом, о чистоте не имеют здесь нигде ниже понятия, — все изволят лить из окон на улицу, и кто не хочет задохнуться, тот, конечно, окна не отворяет". Ладно, это был заштатный городишко, но вот Фонвизин приезжает в Страсбург, и что же он видит: "Город большой, дома весьма похожи на тюрьмы, а улицы так узки, что солнце никогда сих грешников не освещает". Но все же в Страсбурге не все так уж и плохо: "Правду сказать, что в сем городе для вояжеров много есть примечательного. Мы видели мавзолею du Marechal de Saxe [маршала Морица Саксонского] — верх искусства человеческого". Понравилось в Страсбурге Фонвизину еще одно сооружение: "Между прочими вещьми примечательна в Страсбурге колокольня, уже не Ивану Великому чета. Высота ее престрашная, она же вся сквозная и дырчатая, так что, кажется, всякую минуту готова развалиться". Но это скорее исключение. А вот нравы и обычаи у этих французов заслуживают если не осуждения, то, по крайней мере, осмеяния. Вы только представьте себе, уважаемые читатели, как заходит Фонвизин в собор и, о, ужас, что же он там видит? "При нас была отправляема у них панихида по всем усопшим, то есть наша родительская. Великолепие было чрезвычайное. Я с женою от смеха насилу удержался, и мы вышли из церкви. С непривычки их церемония так смешна, что треснуть надобно. Архиерей в большом парике, попы напудрены, словом — целая комедия". Вот до чего докатились эти французы! Правда, качество дорог во Франции приятно удивило нашего путешественника: "Надобно, однако ж, отдать справедливость французам, что дороги щегольские, мостовая, как скатерть". Но отзывы Фонвизина о проезжаемых городах довольно однообразны: "Безансон, город большой, но также темный... Потом приехали мы в Бресс (Bourg en Bress). Город изрядный, коего жители также по уши в нечистоте. Напоследок Лион остановил нас на целую неделю. Город превеликий, премноголюдный и стоит внимания. Я поговорю о нем побольше". Что же примечательно нашел Фонвизин в Лионе? Первые впечатления о городе неутешительны. Вот Фонвизины ночью останавливаются в рекомендованном им отеле, и им там не нравится: "Хотя почтмейстер уверял нас, что мы в этом отеле будем divinement bien (божественно хорошо), однако мы нашлись в нем diablement mal (дьявольски скверно), так, как и во всех французских обержах (постоялых дворах), которые все перед немецкими гроша не стоят. [Оказывается, Фонвизину надо было попасть во Францию, чтобы начать похваливать Германию. – Прим. Старого Ворчуна.] Во-первых, французы почивают на перяных, а не на пуховых тюфяках и одеваются байкою, которая очень походит на свиную щетину. Представь себе эту пытку, что с одной стороны перья колют, а с другой войлок. Мы с непривычки целую ноченьку глаз с глазом не сводили". В целом, однако, Лион и его окрестности Фонвизину очень понравились. Город ему напомнил Петербург, так как "по берегу Роны построена линия каменных домов прекрасных и сделан каменный берег, но гораздо похуже петербургского". Прекрасные монастыри, горы и виноградники вокруг Лиона произвели на Дениса Ивановича самое благоприятное впечатление. Но больше всего Фонвизина поразили картины старых мастеров: "Как за городом, так и в городе все церкви и монастыри украшены картинами величайших мастеров. Мы везде были и часто видели то, чего, не видав глазами, нельзя постигнуть воображением. Я не знаток в живописи, но по получасу стаивал у картины, чтоб на нее наглядеться".

Наука и искусство О взаимоотношении научной и художественной деятельности Эйнштейн писал: "Когда мир перестает быть ареной наших личных надежд и упований, когда мы свободно воспринимаем его, восхищаясь, спрашивая и наблюдая, тогда мы вступаем в царство науки и искусства. Если восприятие выражается на языке логики, то это научная деятельность. Если оно передается в формах, связи которых недоступны сознательному уму, но интуитивно постигаются, как имеющие смысл, тогда это художественная деятельность. Их роднят любовь и преданность, преодолевающие личные интересы и желания". Афоризмы Вот еще несколько афоризмов Эйнштейна, взятых из писем к различным абонентам. "Тело и душа не являются двумя различными вещами, а скорее двумя разными способами восприятия одной и той же вещи. Подобно этому, физика и психология представляют собой лишь различные попытки связать воедино элементы нашего опыта с помощью систематического мышления". (1937) "Политика - это маятник, который совершает колебания между анархией и тиранией и черпает энергию в вечно обновляемых иллюзиях". (1937) "Я не верю в бессмертие отдельного человека и полагаю, что этика касается только людей; она не должна опираться на сверхчеловеческий авторитет". (1953) "Я никогда не приписывал Природе никакой цели, преднамеренного стремления или чего-нибудь еще, чему можно дать антропоморфическое истолкование. Природа - величественное здание, которое мы в состоянии постигнуть очень неполно и которое возбуждает в душе мыслящего человека чувство скромного смирения. Это поистине благоговейное чувство ничего общего не имеет с мистицизмом". (1954) "Мистические тенденции нашего времени, которые проявляются в бурном росте теософии и спиритуализма, для меня служат доказательством слабости и смятения мысли. Поскольку наш внутренний опыт складывается из воспроизведения и комбинации сенсорных впечатлений, концепция души без тела кажется мне пустой и лишенной смысла". (1921) "Я не верю в Бога как в личность и никогда не скрывал этого, а выражал очень ясно. Если во мне есть нечто религиозное, это, несомненно, беспредельное восхищение строением вселенной в той мере, в какой наука раскрывает его". (1954) О политиках Физиолог Жак Леб в разговоре с Эйнштейном однажды заметил, что политические вожди должны непременно быть патологическими типами: нормальный человек не выдержал бы такой колоссальной ответственности при столь слабой способности предвидеть последствия своих решений и поступков. Об иудаизме В 1933 году, когда в Германии начались массовые увольнения еврейских ученых, Эйнштейн писал: "Ценность иудаизма - исключительно в его духовном и этическом содержании и в соответствующих качествах евреев. Поэтому с древнейших времен и поныне наука была самым священным поприщем для тех из нас, у кого есть способности. Но это не значит, что мы всегда способны зарабатывать на жизнь умственным трудом, как это часто бывает, к сожалению, среди нас. В это страшное время мы обязаны сделать все в сфере практически необходимого, не теряя любви к духовности и интеллектуальности и продолжая культивировать науку". О евреях В 1935 году Эйнштейн писал в газету "Нью-Йорк геральд трибюн": "В конечном счете, каждый из людей есть человеческое существо, независимо от того, американец он или немец, еврей или христианин... Что касается евреев и их древних традиционных общин, то история их страданий - если взглянуть на нее глазами историка - учит, что принадлежность к еврейству оказывалась более значимым фактом в жизни, чем принадлежность к политическому сообществу. Если, например, немецких евреев изгоняют из Германии, они перестают быть германскими подданными, меняют язык и политический статус, но они остаются евреями. Почему это так - трудный вопрос. Думаю, что причина не столько в расовых чертах, сколько в глубоко укоренившихся культурных традициях, которые не ограничиваются одной лишь религией. Ситуация не меняется от того, что евреи, будучи гражданами тех или иных государств, отдают свои жизни в войнах между ними". Помощь в основании еврейского университета В 1921 году Эйнштейн совершил поезду в США. По поводу этой поездки он писал своему другу Генриху Зангеру: "В субботу я уезжаю в Америку - не для того, чтобы выступать в университетах (хотя, вероятно, придется заниматься и этим), а для того, чтобы помочь основать Еврейский университет в Иерусалиме. Чувствую настоятельную потребность сделать что-нибудь для этой цели". Поездка с Вейцманом Он поехал на пароходе вместе с Хаимом Вейцманом, лидером мирового сионистского движения, а впоследствии первого президента государства Израиль. Вейцман писал об этом путешествии: "Эйнштейн каждый день объяснял мне свою теорию, и по приезде в США я твердо знал, что он ее понимает". О сионизме В том же 1921 году Эйнштейн писал Паулю Эренфесту: "Сионизм являет собою поистине новый еврейский идеал и может вернуть еврейскому народу радость существования... Я счастлив, что принял предложение Вейцмана". Значение Эйнштейна Нет ничего удивительного в том, что Эйнштейн стал для евреев фигурой огромного, даже символического, значения. Когда он в 1923 году посетил гору Скопус, на которой предстояло воздвигнуть Еврейский университет, то его пригласили выступить "с кафедры, которая ожидала Вас в течение двух тысяч лет". Еврейский университет В 1926 году Эйнштейн писал Паулю Эренфесту об Еврейском университете: "Верю, что со временем это начинание выльется во что-то поистине великолепное, и, поскольку я теперь еврейский святой, сердце мое ликует". Защита сионизма Отвечая одному еврею - противнику сионизма, Эйнштейн в 1946 году писал: "По-моему, осуждать сионистское движение как националистическое - несправедливо. Подумайте о том, каким путем пришел Теодор Герцль к задаче своей жизни. Вначале он был подлинным космополитом. Но во время суда над Дрейфусом в Париже он внезапно осознал с величайшей отчетливостью, как ненадежно положение евреев в западном мире. И он имел мужество сделать вывод, что нас преследуют и убивают не потому, что мы немцы, французы или американцы "еврейского вероисповедания", а потому что мы евреи. Таким образом, непрочность нашего положения заставляет нас держаться вместе, независимо от нашего подданства. Сионизм не защитил германское еврейство от уничтожения. Но тем, кто выжил, сионизм дал внутренние силы перенести бедствие с достоинством, не утратив здорового самоуважения".

Игры, в которые играют ниндзя День 31. Что-то стало тоскливо после отъезда новорусского генерала. Впрочем, генерал еще повеселится, обнаружив пиротехнический сюрприз у себя в багаже. Развлеклись фехтованием на ломах. День 32. Сидоров смастерил арбалет из рессоры к трактору "Беларусь". В качестве стрелы используется обычный деревенский кол. Проверили его работоспособность на заборе генеральской дачи. Штакетина со свистом улетела куда-то вдаль, прихватив с собой штакетину с другой стороны забора. Охрана в панике залегла вместе с пулеметом под кокосовой пальмой. День 33. Разукомплектовали две сотни трусов и, под руководством Сидорова, сварганили небольшую катапульту. Ближе к вечеру произвели небольшой обстрел генеральской дачи кусками мяса. Голодные аллигаторские особи носились по территории дачи по местам падения мяса как эскадрон мустангов. А охрана, в свою очередь, от них. День 34. По просьбе капитана ловим тигра, сбежавшего из зоопарка. Иванов предлагает начать с края леса и согнать всю живность в центр. А там тигра отфильтруем. Петров предлагает расставить ловушки, поймать всех зверей. Тигра сдаем куда положено, а остальных выпускаем. В свою очередь, Васечкин предлагает довести до сведения зверей, что тигра лучше выдать добровольно. День 35. В лесу на тигра наткнулись совершенно случайно. Пришлось брать голыми руками. Думали повыдергать ему усы для профилактики, но потом провели с ним воспитательную беседу и объяснили дорогу обратно. Вечером стало известно, что тигр сдался в зоопарк с повинной. День 36. Во время дневного моциона по лесу, Сусанин наткнулся на трех человек, разукомплектованных тигром. По шпионской рации и шифроблокноту опознали засланную разведгруппу потенциального противника. Вечером включили рацию и связались с "Центром". Там очень удивились, но продиктовали нам задание на десяти страницах. День 37. Пьем водку и кушаем шашлыки. Попутно составляем шпионский отчет. Капитан говорит, что самое главное в отчете то, что он должен выглядеть достоверным. К вечеру написали 20 страниц. "Центр" удивился оперативности, но выдал еще одно задание. День 38. Сегодня Иванов и Петров, незаметно прогуливаясь по верхушкам деревьев (в лесу), обнаружили и поймали (повалив на него дерево) самого натурального злобного диверсанта. В шапке-ушанке и с мешком динамита. После грамотного допроса испанским воротником и сапогом, он признался, что хотел грохнуть местную свиноферму - источник вкусной и здоровой пищи. Пока думали, что с ним делать - устроить ему харакири или сдать в Гринпис, позвонили из штаба и приказали доставить злобного диверсанта к ним, для "душевного разговора" с местными Фрейдами. День 39. Чтобы не потерять ниндзявские навыки, провели небольшие учения в лесу. По окончании маневров пришлось отпаивать зверей валерианкой, зеленкой и пейотовой настойкой ("пейотовый зеленый"). Ну они и назюзюкались... День 40. Сегодня сорок дней, как мы закончили КМД. Помянули эту дату шнапсом, сделанным из березового сока и листьев полыни. Закусывали по-ниндздзявски - листьями эвкалипта и шашлыком из павлина. День 41. Пришел капитан, покачал головой и многозначительно произнес "Ну-ну..." А потом рассказал о том, что произошло с новорусским генералом. Пока ехал в броневике, захотелось ему курить сигару. Полез он за пепельницей и наткнулся на наш сюрприз. И нажал кнопку. Тут искры во все стороны, фейерверки летают между ушами, сплошное шипение и мяуканье... Водитель как увидел свистопляску, так и включил противопожарную систему. В ответ генерал завыл дурным голосом. Когда броневик остановился, и генерал, выплевывая пену из ушей, вывалился на свежий воздух, выяснилось, что даже памперсы не помогли. День 42. Взяли напрокат двух коней и устроили на них ниндзявские скачки. Кроме того, Иванов опробовал новый тип посадки, когда седло крепится снизу лошади. А к вечеру, благодаря педагогическому таланту капитана, кони научились ездить хвостом вперед. День 44. Ура! После недели радиоигр с "Центром" нас наградили орденом. По одному экземпляру с той и с другой стороны. По этому поводу готовим катапульту, чтобы пуляться фейерверками и осуществляем конкурсный набор кур для шашлыка.

Височные подвески, сделанные в полихромном стиле - золото и цветные камни. Могильник Актасты. Алматинская область. Ill - V вв. до н.э.