Yorik

Рейд Шермана через Конфедерацию Итак, наступала осень 1864 года, и крупных побед у северян все еще не было. А они были так необходимы и Линкольну, и всей республиканской партии – приближались президентские выборы, и победа Линкольна на них была под большим вопросом. Демократы же выдвинули своим кандидатом уже известного нам МакКлеллана и, критикуя политику республиканцев, рассчитывали на победу. Линкольн в конце августа 1864 года выглядел подавленным и признавался своим ближайшим друзьям в предчувствии поражения на выборах, если до выборов не произойдет какого-нибудь чуда. Правда 5 августа морское сражение в заливе Мобил закончилось победой северян, когда их флот под командованием адмирала Дэвида Фаррагута (1801-1870) разгромил эскадру южан составленную чуть ли не из всех последних имевшихся у Конфедерации кораблей. Но и сам Линкольн, и общественное мнение Севера не слишком высоко ставили морские победы. А на суше... А на суше, наконец, стал реализовываться план, предложенный еще в 1862 году, но не получивший одобрения у верховного командования Союза. Суть его заключалась в активизации западного фронта северян, нанесении удара по Джорджии, захвату Атланты и выходу к Атлантическому океану у Саванны. Такой удар в случае удачного исхода разрезал территорию Конфедерации на две части и приводил войну к победоносному для северян концу. Ведь к тому времени Атланта была одним из важнейших стратегических пунктов всей Конфедерации. Наносить этот удар было поручено генералу Уильяму Шерману (1820-1891), под началом у которого была стотысячная группировка из трех армий: армии Теннесси, армии Огайо и Камберлендской армии. Ему противостояли два корпуса генерала Джозефа Джонстона численностью менее 42 тыс. человек. Шерман начал свое наступление 4-7 мая, одновременно с Грантом. Северяне теснили южан в направлении Атланты, но до решительного сражения дело все не доходило. Джонстон старался измотать северян, постоянно нанося им кратковременные и неожиданные удары. Такая тактика приносила свои плоды. Кроме того, северянам приходилось оставлять в захваченных населенных пунктах гарнизоны, а также выделять силы для охраны своих растягивающихся коммуникаций. Джонстон рассчитывал, что через некоторое время силы северян и конфедератов станут сопоставимыми, и вот тогда-то он и нанесен врагу решающий удар. Южане также стали получать подкрепления, и к концу мая численность войск под командованием Джонстона возросла почти до 70 тысяч человек, а группировка Шермана несколько уменьшилась. Однако северяне продолжали теснить конфедератов и 8 июля вышли к реке Чаттахучи, которая была последней серьезной преградой на пути Шермана перед Атлантой. Отдельные части северян сразу же начали переправляться через реку, Шерман быстро разрабатывал план штурма города, а Джонстон тщательно укреплял все походы к Атланте. Но в одно мгновение все усилия Джонстона пошли прахом. Дело было в том, что президент Конфедерации Девис давно недолюбливал генерала Джонстона и своими распоряжениями и придирками постоянно мешал его деятельности, но удалить Джонстона от войск Девис не мог, так как способных генералов у южан становилось все меньше. [Когда Девис и Джонстон учились в Вест-Пойнте, они одновременно влюбились в одну девушку, которая отдала свое сердце Джонстону. Вот этого Девис и не мог ему простить. – Прим. Ст. Ворчуна]. Но тут некстати для судьбы Конфедерации вмешалось общественное мнение. Осторожная и выжидательная стратегия Джонстона не была понята, журналисты-южане стали называть Джонстона «отступающим Джо», а на Севере с удовольствием подхватили эту кличку. Из Ричмонда постоянно шли «ценные» указания более активно вести боевые действия против северян. Джонстон их спокойно игнорировал, и тогда разгневанный Девис сместил Джонстона, заменив его горячим парнем по имени Джон Худ. Мы с ним уже встречались. Это было роковое решение – для конфедератов, а задача Шермана теперь значительно упростилась. Когда южанами командовал Джонстон, Шерман мог ожидать жалящий удар в любой момент и в любом месте. Кроме того, Джонстон постоянно изматывал силы северян, избегая генерального сражения и сохраняя свою армию для нанесения решительного удара по силам Шермана. Теперь же перед Шерманом был достаточно энергичный, мужественный и агрессивный генерал Худ, чьи действия часто оказывались весьма безрассудными из-за их импульсивности. Да, Худ был ранен в руку при Геттисберге, лишился ноги при Чикамоге и выглядел настоящим героем в глазах как армии южан, так и всей Конфедерации. Но, согласитесь, уважаемые читатели, что не дело командующего скакать на лихом коне во главе своего войска. Эти времена давно прошли. А теперь манера ведения боевых действий, присущая Худу, довольно быстро привела к катастрофе при Атланте. Худ начал с того, что попытался сразу же разбить армию северян и нанес несколько ожесточенных ударов по силам Шермана. Посмотрим, что же из этого вышло? Вечером 19 июля Шерман двинул в наступление армии генералов Дж. Скофилда и Дж. Томаса. Утром 20 июля Худу доложили о движении сил северян, а также о том, что две армии наступают на расстоянии более 4 км друг от друга. Вот в эту брешь в районе ручья Пичтри Худ и решил нанести мощный удар. Решение это было бы абсолютно правильным, если бы не одно маленькое, но весьма существенное обстоятельство – северяне обладали огромным преимуществом в артиллерии, - что и предопределило неуспех этого удара южан. Худ бросил в атаку около 20 000 своих солдат, которые нанесли основной удар по частям Дж. Томаса. Но тот быстро выдвинул из своего резерва несколько батарей и огнем прямой наводкой буквально расстрелял отряды конфедератов. Южане не выдержали такого огня, дрогнули и побежали, и только смелая атака дивизии А. Стьюарта позволила южанам сравнительно спокойно отойти в Атланту. В бою у ручья Пичтри южане понесли достаточно серьезные потери – было убито и ранено 4796 человек, - в то время как северяне потеряли только 1719 человек. Это была первая неудача Худа. Дальше – больше. Утром 21 июля передовые части генерала Дж. МакФерсона захватили поселение Болд-Хилл, откуда было очень удобно обстреливать всю Атланту. Шерман велел установить там мощные орудия и приказал начать систематический обстрел города. Подразумевалось (для прессы), что в первую очередь следует уничтожать военные и промышленные объекты южан, но на самом деле северяне старались просто уничтожить как можно больше строений в городе и устроить в нем многочисленные пожары. О многочисленных жертвах среди гражданского населения Шерман и вовсе не думал – ведь все это были лишь «проклятые мятежники». Следует заметить, что пресса Конфедерации тогда, а многие историки и по сей день считают методы ведения войны войсками Шермана варварскими. И для этого есть все основания. Мы это вскоре увидим. Вскоре батареи тяжелых орудий были установлены и в других местах вокруг Атланты. Худ не мог быть простым наблюдателем за такими действиями янки. Вечером того же дня он направил корпус генерала У. Харди в обход позиций северян и поставил ему задачу сокрушить армию Дж. Макферсона внезапным ударом. Маневр полностью удался, и в полдень 22 июля отряды Харди ударили во фланг Макферсону. Удар южан был так силен и неожиданен, что северяне дрогнули и бросились в панике бежать. Генерал МакФерсон пытался остановить бежавших солдат, но наткнулся на разъезд южан и был застрелен. Командование армией МакФерсона временно принял генерал Дж. «Вышибала» Логан. Эту кличку генерал получил из-за своего богатырского сложения и необузданного нрава. Логану повезло. В это самое время к нему на помощь подошли две дивизии из корпуса Г. Доджа. С их помощью Логану удалось остановить паническое бегство солдат. Позиции северян сразу же укрепились, Логан приказал развернуть всю имевшуюся у него артиллерию, и сам лично повел отряды северян в контратаку с криками: «Отомстим за МакФерсона!» Худу казалось, что победа у него уже в руках, и нужно только маленькое усилие, чтобы добить северян. Он приказал корпусу Читхема ударить по МакФерсону. Но Шерман заметил передвижение частей Читхема и приказал Скофилду преследовать Читхема с артиллерией на конном ходу. Когда Читхем ударил по армии уже покойного МакФерсона, Скофилд развернул свою артиллерию и с тыла ударил по корпусу Читхема. Одновременно и Логан приказал своим орудиям открыть огонь по южанам, которые, таким образом, оказались в огненной ловушке. Это был не бой, а расстрел. К этой артиллерийской канонаде присоединился и ружейный огонь успокоившихся частей северян. Капитан северян Дж. Пеппер так вспоминал об этом: «Вся наша артиллерия обрушилась на них, 17 тысяч винтовок и несколько батарей палили одновременно. Весь строй мятежников был сметен, подобно пшеничному полю, над которым пронесся смерч».

Вернемся к главной героине этой аферы. В отношении осужденной «графини» ла Мотт у властей было два выхода: либо следовало помиловать преступницу и освободить ее от процедуры страшной гражданской казни, что произвело бы очень благоприятное впечатление на общественное мнение; либо следовало публично провести процедуру наказания. Но и в этом случае власти прибегли к полумерам, что лишь ухудшило положение. Вот у Дворца правосудия начинает возводиться эшафот, и все понимают, что скоро состоится процедура публичной порки и клеймения преступницы. Однако в последний момент власти пугаются собственной смелости и принимают другое решение. В пять часов утра, то есть в то время, когда нечего было опасаться массового нашествия свидетелей, осужденную приводят к лестнице Дворца правосудия и зачитывают ей приговор суда: розги и клеймение. Тут проявился весь безудержный нрав «графини». Во время порки она стала дико кричать и дико поносить всех: и короля, и королеву, и кардинала, и парламент. На ее крики начинают собираться невольные зрители. Когда же ла Мотт стали подготавливать к процедуре клеймения, она начала бешено сопротивляться, отбивалась ногами и даже кусалась. Тогда с нее просто сорвали одежду, чтобы поставить на плече клеймо, но она бросилась в последний момент на палачей, и раскаленное клеймо попало ей на грудь. От страшной боли «графиня» потеряла сознание, и её без чувств отправили в Сальпетриер, где она в соответствии с приговором и должна была провести остаток своей жизни. Когда по Парижу разнеслись подробности этой процедуры, все симпатии сразу же обратились к «графине» де Валуа де ла Мотт, что было, на первый взгляд, довольно странно. Ведь еще в 1767 году, когда казнили Дамьена, напавшего с перочинным ножом на Людовика XV и немного поцарапавшего его, вся высшая знать, дамы и господа, с большим удовольствием в течение четырех часов наслаждалась процедурой пыток и казни слабоумного маньяка. И вдруг эти же люди и им подобные воспылали симпатиями к «безвинно осужденной» ла Мотт. Нет, вкусы высшей аристократии за такое короткое время не успели перемениться. Просто они теперь нашли удобный и довольно безопасный способ выразить свое недовольство королевой и ее ближайшим окружением. Каждый день в тюрьму присылаются многочисленные подарки, прибывают кареты аристократов, выражающих свое сочувствие «невинной жертве». Посещение тюрьмы Сальпетриер становится последним криком моды, но впервые за последние двенадцать лет эту моду ввела не королева. Однажды среди посетителей тюрьмы заметили даже Луизу де Ламбаль, она же принцесса де Кариньян, одну из ближайших подруг королевы. Она-то зачем здесь? И вот по Парижу уже вовсю разгуливают слухи о том, что королева выражает свои соболезнования преданной соучастнице в афере с ожерельем, которая не выдала свою сообщницу. Когда же через несколько недель ла Мотт таинственным образом сумела бежать из тюрьмы и скрыться в Англии, все были уверены в том, что это сделано по поручению самой королевы в благодарность за стойкость и верность своей соучастницы. В невиновность королевы не верил уже никто! И никого уже не волновало, что этот побег оказался страшным ударом по королеве. Ведь теперь уже ла Мотт стала выступать в роли обвинительницы и безнаказанно распространять любую ложь и клевету, как на королеву, так и на королевскую власть! Кроме того, теперь она может заработать на этом очень приличные деньги. В первый же день ее пребывания в Лондоне один из книгоиздателей обратился к ней с предложением солидного аванса за ее сочинения. В Версале наконец-то обеспокоились распространением клеветнических произведений. В Лондон была послана фаворитка королевы графиня де Полиньяк для того чтобы за 200 тысяч ливров купить молчание беглой преступницы. Но власти просчитались. Жанна ла Мотт всех обманула – взяла деньги короля и немедленно издала свои «мемуары», которые молниеносно были распроданы. Сразу же последовали еще два издания скандальных мемуаров, отличающиеся лишь более сенсационными заголовками. В этих «мемуарах» есть все, что желает прочесть жадная до скандалов и «клубнички» публика. В этом отношении вкусы публики меняются очень незначительно, изменяются лишь средства массовой информации. В своих «мемуарах» Жанна утверждала, что процесс в парижском парламенте был сплошным обманом, а ее, бедняжку, предали самым постыдным образом. Конечно же, королева заказывала это колье и получила его от кардинала Рогана, а Жанна, чтобы спасти честь королевы взяла всю вину на себя. Свою же близость к королеве Жанна объясняла лесбийскими наклонностями последней. Много разной грязи вылила Жанна на королеву, на короля и на весь двор в своих «мемуарах», которые были состряпаны столь быстро и небрежно, что в них сразу же обнаружилась масса грубых «проколов». Например, Жанна утверждала, что Мария Антуанетта вступила в любовную связь с Роганом, когда тот был французским посланником в Вене. Но ведь легко можно было установить, что Рогана назначили посланником в Вену, когда Мария Антуанетта была уже дофиной Франции. Однако такие мелочи совсем не волновали широкую публику. Ведь гораздо интереснее читать сфальсифицированную любовную переписку между королевой и кардиналом, или узнавать новые подробности о противоестественных наклонностях королевы Франции. Мемуары Жанны ла Мотт как бы открыли шлюз, и на публику хлынул настоящий поток всевозможных пасквилей. Одни их названия чего стоят: «Перечень всех лиц, с которыми королева предавалась разврату», «Скандальная жизнь Марии Антуанетты», «Королевский бордель» и т.п., и т.п. В «Перечне» названы имена 34 человек обоих полов, с которыми королева предавалась самому необузданному разврату. Тут были и брат короля граф Прованский, и графиня де Полиньяк, и принцесса де Ламбаль, и камердинер королевы, различные герцоги, актеры и лакеи. Но возбужденной публике этого уже кажется мало, и в следующих сочинениях появляются новые любовники и любовницы королевы. Выясняется, что ненасытную похоть Марии Антуанетты еще в тринадцатилетнем возрасте начал удовлетворять один имперский гвардеец. Появляются подробнейшие описания самого гнусного разврата, царившего при венском и версальском дворах. И все эти сочинения сопровождаются порнографическими гравюрами, на которых изображена обнаженная королева в самых недвусмысленных позах и ее многочисленные любовники и любовницы. Все! Репутация Марии Антуанетты погублена окончательно и бесповоротно, ее уже не спасти никакими мерами. С тех пор Мария Антуанетта вошла в историю, как самая порочная и развратная женщина не только Франции, но и всего мира. Так французы отомстили ненавистной надменной «австриячке». Для суда над королевой революционерам уже не надо было ничего делать, проводить следствие или другие мероприятия. Достаточно было собрать эти сочинения и предъявить их королеве в качестве обвинительных документов. Так и было сделано. Вскоре после начала революции якобинские клубы выступают с инициативой о приглашении гражданки Жанны Ламотт (теперь она уже именуется только так) в Париж. Перед Революционным трибуналом должен пройти новый процесс, но теперь уже гражданка Ламотт будет обвинительницей, а на скамье подсудимых должна находиться гражданка Мария Бурбон. Трудно сказать, чем бы все это закончилось, но в 1791 году в припадке безумия Жанна выбросилась из окна. Эта смерть породила множество различных слухов, но доказательств насильственной смерти гражданки Ламотт так и не нашли. Похороны Жанны вылились в настоящую революционную манифестацию, и ей посмертно был пожалован декрет «За заслуги перед Республикой». Так обыкновенная воровка и преступница стала героиней республиканской Франции. Видите, уважаемые читатели, с какой легкостью рождаются мифы на глазах у просвещенной публики? Что уж там говорить о более отдаленных веках? А ведь миф о другой Жанне, о «простой крестьянской девушке», создавался более тщательно и осторожно. Но об этом как-нибудь в другой раз…