Yorik

Сведения об основании Библиотеки Хотя одним из семи чудес света и самым знаменитым сооружением в Александрии считается Фаросский маяк, но наибольший вклад в культуру человечества внесли другие здания – Музей и Серапейон. Вообще-то говоря, библиотек в Александрии было две. Главная библиотека вместе с Музеем составляла часть царского дворцового комплекса. Долгое время начальник библиотеки являлся и воспитателем наследника царского престола, что говорит о важности этой должности. Вторая библиотека находилась в Серапейоне, храме бога Сераписа. Серапейон был возведен в египетском квартале Ракотида на искусственно созданной возвышенности. Храм окружало более трехсот колонн – это был целый комплекс различных храмов, святилищ и прочих строений, одним из которых и являлась вторая библиотека. Считается, что строительство Серапейона начал сам Птолемей I Сотер (367-283 гг. до Р.Х.). Чтобы попасть в храм, надо было подняться по лестнице в 100 ступеней, и тогда перед посетителем представала статуя Сераписа с протянутыми руками, как бы для того, чтобы принять грешника. Серапейон был очень богато украшен изнутри и снаружи, что отметил Аммиан Марцеллин: "Серапейон, украшенный широчайшими атриями и колоннадами, живыми образами статуй, настолько выделялся великолепием своей отделки и украшений, что после Капитолия, навеки прославившего досточтимый Рим, нет ничего, что могло бы считаться более выдающимся во всей вселенной". Читая эти строки, следует делать скидку на то, что к тому времени Брухейон был уже уничтожен, и Аммиан Марцеллин посчитал еще сохранившуюся библиотеку Серапейона знаменитой Александрийской библиотекой. В библиотеке Серапейона хранились как греческие, так и египетские книги и рукописи, а позднее и книги на других языках. Здесь находились дубликаты книг главной библиотеки, а также разнообразная литература учебного характера. Основателем Музея и собственно Библиотеки следует считать Птолемея I Сотера, который, по преданию, сделал это по совету Деметрия Фалерского (350-283 гг. до Р.Х.), прибывшего в Александрию около 297 г. до Р.Х. Деметрий Фалерский был учеником Феофраста, хорошо знал устройство афинских платоновой Академии и аристотелевского Ликея и стремился к культурной преемственности между Элладой и новой столицей Птолемеев. Среди аргументов, которые выдвигал Деметрий Фалерский Птолемею I в пользу создания библиотеки, был и такой: "Ведь то, что не рискнут посоветовать царям их друзья, излагается в книгах". Однако организационные основы функционирования Музея и библиотеки были разработаны уже в царствование Птолемея II Филадельфа (309-246 гг. до Р.Х.), при котором эти учреждения стали главным научным и литературным центром Древнего мира. Птолемей I начал отовсюду созывать в Александрию знаменитых писателей и ученых, как говорится, деятелей науки и искусства. В Александрию очень скоро приехали такие знаменитости того времени, как математик Эвклид, художники Апеллес и Антифил, врач герофил, историк Гекатей Абдерский, ритор Диодор, поэт Филет, грамматик Зенодот и множество других. Воспитание наследника престола, будущего Птолемея II, было поручено царем поэту Филету и философу Стратону, одному из учеников Феофраста. Кроме того, Птолемей I тратил огромные средства (а если мог, то и просто накладывал свою руку) на то, чтобы привезти в Александрию множество книг, картин, статуй и прочих культурных ценностей. Однако далеко не все ученые и писатели клюнули на обещанные Птолемеями блага и почести. Среди отказников мы находим великого комедиографа Менандра и знаменитого философа Феофраста. Эти люди предпочитали сохранить свободу творчества, а не следовать жестким указаниям двора, получая взамен щедрое содержание. Некоторые не смогли прижиться в Александрии; так, например, художник Антифил бежал на остров Кос, где он стал вести более голодное, но свободное существование. Между собравшимися писателями и учеными сразу же начались споры и ссоры. Так, например, ритор Диодор Ясосский по прозвищу Кронос на пиру ввязался в спор с диалектиком Стильпоном и не смог сразу ответить на несколько его вопросов. Птолемей I стал насмехаться над Диодором. Тогда расстроенный Диодор покинул пир, дома написал сочинение о спорных вопросах, а потом от огорчения умер. Об этом споре сохранилась такая эпиграмма: "О Кронос Диодор, какие демоны Тебя в унынье ввергнули Такое, что нисшел ты в царство Тартара, Не разрешив Стильпоновых Загадок темных? Звать тебя пристало бы Не Кроносом, а Оносом".Кронос – имя бога, а Онос – по-гречески значит "осёл". Такие случа давали многочисленные поводы для насмешек, и силлограф Тимон недаром насмехался над александрийскими учеными: "Множество кормится там, во многоязычном Египте, Книжных бумагомарак, меж собой беспрестанно враждуя, В клетке для Муз..." Птолемею II удалось приобрести библиотеку Аристотеля, и это событие создало то ядро, вокруг которого и стало формироваться основное собрание Александрийской Библиотеки. Клавдий Гален сообщает и о достаточно оригинальном способе пополнения собрания Библиотеки: все суда, приходившие в гавань Александрии, а их было огромное количество, должны были отдавать в Библиотеку все свои книги, а взамен получать их копии. Часто Птолемеи не брезговали и обманом. Так Птолемей III Эвергет (282-221 гг. до Р.Х.) под громадный залог взял в долг у Афин для копирования государственный комплект произведений афинских драматургов. Но ценность обладания оригиналами этих произведений оказалась так велика, что Птолемей Эвергет вернул афинянам тщательно выверенные копии одолженных книг, потеряв свой залог. Поэтому нет ничего удивительного в том, когда мы читаем такое сообщение Авла Геллия: "...огромное количество книг было собрано либо изготовлено в Египте царями Птолемеями. Оно достигало 700 тысяч свитков..." Для изготовления книг Александрия обладала великолепными ресурсами: она была мировым центром по производству папируса, а вскоре здесь собралось огромное количество квалифицированных писцов и грамматиков, способных провести критический анализ текста и подготовить высококачественное издание. Успешной работе ученых способствовал весь комплекс зданий Музея и библиотеки, ведь "храм Муз" был создан не столько для поклонения музам, сколько для практического служения им. В комплексе Музея находился большой тенистый двор, окруженный со всех сторон изящными галереями. Пройдя через этот двор, посетитель попадал в большой зал, из которого можно было пройти в большое количество комнат, где философы преподавали свое учение. Поэты читали свои стихи, а грамматики читали и комментировали Гомера. Преподаватели и ученики жили все вместе, вместе питались и вместе получали содержание от царя. Страбон так описывает Музей: "Часть царских палат составляет Музей. Он состоит из портика, экседра (зала) и большого здания, где находится общая столовая ученых мужей, причастных к Музею. Это собрание ученых ("синод") обладает общим денежным фондом. Во главе Музея стоит "жрец начальник Музея", который прежде назначался царями, ныне же назначается Цезарем". А что представляла собой главная Библиотека? Сообщение Авла Гелия мы уже видели. Свидетельства современников до нас не дошли, а прочие древние сообщения дают довольно противоречивые сведения. Так христианский писатель Епифаний Кипрский (IV век) сообщает, что когда Птолемей II спросил Деметрия Фалерского о количестве уже собранных книг в Библиотеке, тот ответил, что всего собрано 54800 свитков. При этом Деметрий добавил, что много книг можно найти еще в других странах, таких как Персия, Вавилон, Ассирия, Иудея, Эфиопия и пр. Византийский ученый Иоанн Цец (1110-1180) в своем сочинении "Введение к Аристофану" пишет: "Названный царь Птолемей [Филадельф], поистине философская и божественная душа, крайний любитель всего прекрасного, и вида, и дела, и слова, когда через посредство Деметрия Фалерского и других почтенных мужей за счет царской казны собрал отовсюду в Александрию множество книг и поместил их в две библиотеки. Во внешней библиотеке, (т.е. в Серапейоне) их насчитывалось 42 800. Другая библиотека, располагавшаяся внутри дворца, имела "смешанных книг" 400 000, а "простых" же и несмешанных – 90000, как описал их по "Таблицам" Каллимах, являвшийся придворным царя, позже после приведения их в порядок". Можно добавить, что византийский хронист Георгий Синкелл, живший на рубеже VIII и IX веков, оценивает количество книг в Александрийской библиотеке в 100 тысяч свитков. О том, что представляют собой "простые" и "смешанные" книги, упоминаемые Цецом, существует множество гипотез и версий. Приведу лишь две из них, представляющиеся мне более правдоподобными. По первой версии "простыми" свитками назывались такие, которые заключали в себе полное произведение, от начала до конца, или законченную часть целого произведения. "Смешанными" в таком случае следует называть свитки, в которых не было осуществлено деление произведения на части, или произведение не представляло собой законченного целого, или в свитке могло находиться несколько литературных произведений. Более вероятным является представление о том, что "простыми" свитками следует называть такие свитки, которые заключают в себе законченное литературное произведение или его часть. Тогда "смешанными" книгами следует называть совокупность свитков, охватывающих одно произведение, или собрание сочинений одного автора. Первым главой Александрийской библиотеки традиция называет Зенодота Эфесского, о котором в словаре Суды сказано так: "Зенодот Эфесский, эпический поэт и грамматик, ученик Филета, жил во времена Птолемея I. Он первый стал править поэмы Гомера и возглавил Александрийскую библиотеки. Был также воспитателем детей Птолемея".

Волошин решил прекратить такие значительные траты со стороны Маковского, - ведь это угрожало гонорарам сотрудников "Аполлона", - и на следующее утро Маковский получил письмо от Черубины с суровой отповедью: "Дорогой Сергей Константинович! Когда я получила Ваш букет, я могла поставить его только в прихожей, так как была чрезвычайно удивлена, что Вы решаетесь задавать мне такие вопросы. Очевидно, Вы совсем не умеете обращаться с нечетными числами и не знаете языка цветов". Тем же утром Волошин примчался к обескураженному Маковскому, который, ни о чем не подозревая, стал объясняться с автором полученного письма: "Я послал, не посоветовавшись с Вами, цветов Черубине Георгиевне и теперь наказан. Посмотрите, какое она прислала мне письмо!" Вытирая вспотевшую голову. Маковский недоумевал: "Но право же, я совсем не помню, сколько там было цветов. Я не понимаю, в чем моя вина!" Слушая такие признания Маковского, Волошин просто млел от счастья, что его мистификация так удачно развивается – ведь письмо как раз и было рассчитано на подобную реакцию Маковского. Трудиться в таком темпе за себя и мистифицируемых сотрудников "Аполлона" было очень трудно даже Волошину, и он решил взять тайм-аут, сымитировав отъезд Черубины в Париж. Это была мистификация в мистификации, так как сама Дмитриева во время "отъезда" Черубины находилась в Питере и вращалась в литературных и окололитературных кругах. Маковский пишет, что Черубина на пару месяцев собралась заграницу по требованию врачей. Немного позже Маковскому позвонила незнакомая женщина, представившаяся двоюродной сестрой Черубины и/или княгиней Дарьей Владимировной (это была Лида Брюллова), и рассказала о внезапной болезни своей кузины: та, мол, молилась всю ночь, а утром ее нашли на полу спальни без сознания возле распятия. Волошин рассказывает об "отъезде" Черубины иначе и с грубыми хронологическими ошибками, что значительно снижает ценность его свидетельств. По его словам, Черубина перед Пасхой [Какой Пасхой? Вся история продолжалась с сентября по ноябрь включительно.] решила поехать в Париж на пару недель, чтобы заказать себе новую шляпку. "Уезжая", Черубина взяла с Маковского обещание не ездить на вокзал, и тот его сдержал, но стал искать человека среди сотрудников журнала, который взялся бы опознать среди отъезжавших Черубину. А. Толстой, зная суть мистификации, категорически отказался от такого поручения. Тогда выследить таинственную незнакомку взялся, по словам Маковского, "милейший Кока Врангель". Он решил несколько дней дежурить на Варшавском вокзале при отправлении заграничных поездов. Барон Врангель утверждал: "Ее не трудно будет отличить, если не урод какой-нибудь. А там уже сумею завязать знакомство". Врангель несколько дней дежурил на вокзале и в один из дней рискнул: "...заметив на второй или на третий день своего дежурства какую-то красивую рыжеволосую девушку среди отъезжавших, он подскочил к ней и представился в качестве моего друга, к великому изумлению родителей девушки, вежливо, но твердо указавших Врангелю на его ошибку". Так Черубина и "уехала" неопознанной, а Волошин получил несколько дней передышки. Волошин совсем иначе описывает историю с попыткой идентифицировать Черубину. Он утверждает, что следить за Черубиной было поручено Трубникову [Александр Александрович Трубников (1882-1966)], который Черубину, естественно, не увидел. Дмитриева и Волошин хорошо знали Трубникова, так что Черубина, по словам Волошина, дала в своем дневнике, который она обещала вести Маковскому, подробное описание их общего знакомого. Черубина его опознала, якобы, по изящному костюму. Волошин, судя по всему, собирался еще долго морочить всем головы, так как в упоминаемом дневнике было также дано описание парижского квартала, в котором остановилась Черубина, и рассказано о ее встречах. Это было сделать совсем нетрудно, так как и Дмитриева и Волошин сравнительно недавно бывали в Париже. Дневник, по версии Волошина, погиб при обыске, но Черубина якобы показала его Маковскому при "возвращении" из Парижа. Маковский, по словам Волошина, был восхищен описанием Трубникова: "Какая наблюдательность! Ведь тут весь Трубников, а она видела его всего раз на вокзале". Ага! И почти каждый день в редакции "Аполлона". Маковский же ничего не написал о дневнике Черубины. Волошин очень надеялся на то, что влюбленный Маковский рванет за Черубиной в Париж – вот потом было бы смеху, - но Маковский удержался от этого рискованного шага, что согласно Волошину, "лишило историю Черубины небезынтересной страницы". Все это время Маковскому регулярно звонила кузина таинственной Черубины и подводила его к мысли о возможном скором пострижении Черубины, и Маковский решил добиться личного свидания с Черубиной сразу же после ее возвращения из Парижа. Во время отсутствия Черубины в редакции "Аполлона" разгорелись споры о таинственной поэтессе. Однако особенно издевалась на Черубиной и ее мистическими стихами Лиля Дмитриева, которая называла всю историю с Черубиной мистификацией и сочиняла злые пародии на ее стихи. Маковский не разглядел (или не выделил) среди литературных дам в редакции "Аполлона" эту невзрачную Дмитриеву, но ее пародии попались на глаза редактору, и он оценил их остроумие. Маковский не поехал в Париж, и пришлось Волошину ускорить возвращение Черубины в Питер, так что Маковский даже написал по этому поводу: "Она вернулась раньше, чем все мы ждали". Еще бы! Волошину было необходимо поддерживать в Маковском перманентное состояние влюбленности в таинственную красавицу, а при ее отсутствии это было делать очень трудно. Но как только Черубина "вернулась", Маковский сразу настойчиво возобновил свои попытки встретиться с таинственной красавицей. Вот как он описывает свои чувства и ощущения в то время: "Вместо голоса “двоюродной сестры” опять зазвучал в телефонной трубке волшебный полушепот “инфанты”, и мне казалось, что он, этот милый голос, еще нервнее отзывался на мое увлечение... Я стал нетерпеливо требовать встречи, и казалось мне, что Черубина отклоняла ее менее решительно: видимо, ее пугала мысль, как бы в конце концов не прекратились наши призрачные отношения. При этом она умела необыкновенно по-женски хитро сдерживать мои порывы, отшучиваясь, чуть иронизируя и над собой и надо мной и убеждая меня потерпеть еще немного..." Маковский очень интересовался болезнью Черубины, сильно переживал за состояние "осьмнадцатилетней" девушки и ее слабую грудь, а стихи Черубины в это время уже много меньше интересовали почтенного редактора "Аполлона". Впрочем, вот что пишет сам Маковский, правда, по прошествии нескольких лет: "Ее стихами я занят был уже значительно меньше. И не я один. Стихи - как стихи, не без риторических перепевов с чужого голоса, иногда - словно переводные, выдуманные, не свои..." Как видим, Сергей Маковский по самые уши увяз в волошинской мистификации, влюбившись в таинственную красавицу. Вокруг Черубины де Габриак постоянно возникали различные слухи, активно создаваемые и раздуваемые Волошиным и Дмитриевой, но угроза возникла с той стороны, откуда Макс ее совсем не ожидал. Мне придется сделать краткую интерлюдию, прежде чем ввести в этот рассказ новое действующее лицо – Иоганнеса фон Гюнтера, известного переводчика стихов русских поэтов на немецкий язык. Дело в том, что из рассказов Волошина и Маковского следует, будто бы вначале была дуэль между Гумилевым и Волошиным, а потом последовало разоблачение Черубины. На самом же деле последовательность событий носила несколько другой характер. Кроме того, восстановление хронологии событий позволит нам лучше разобраться в сути происходивших событий. Итак: 16 ноября в редакции "Аполлона" Михаил Кузмин в присутствии Алексея Толстого открывает Сергею Маковскому всю правду о личности Черубины де Габриак, указывая на Елизавету Дмитриеву. 18 ноября Дмитриева присутствует на собрании Общества ревнителей художественного слова вместе с И.Ф. Анненским, М. Волошиным, Н. Гумилевым, фон Гюнтером, В. Ивановым и А. Толстым. Волошин в этот вечер никак не высказывает своего отрицательного отношения к Гумилеву. Видимо Дмитриева еще не успела ему нажаловаться, или Волошин обдумывает, как ему ограничить распространение правды о его мистификации и сохранить свое лицо. 19 ноября состоялось знаменитое собрание "аполлоновцев" в мастерской художника А.Л. Головина в Мариинском театре для обсуждения их совместного портрета. Было очень много народу: Б. Анреп, А. Блок, И. Анненский, М. Волошин, Н. Гумилев, И. фон Гюнтер, Е.А. Зноско-Боровский, М. Кузмин, С. Маковский, А. Толстой, А. Шервашидзе. Волошин решил, что нашел наилучший выход из создавшейся ситуации: при очень ограниченном круге свидетелей он дает Гумилеву пощечину и получает вызов на дуэль. 22 ноября. Дуэль между Волошиным и Гумилевым на Черной речке. 30 ноября скоропостижно умирает И. Анненский, так что утверждения Маковского и Волошина о том, что Анненский не успел узнать о мистификации с Черубиной, являются неточными, так сказать, обычная аберрация памяти. Кто же такой этот Иоганнес фон Гюнтер, и как он оказался причастным к нашей истории?

Биллу пришлось теперь много поездить со своими выступлениями не только по всем штатам, но и за границей. Он побывал во Франции, Италии, Греции, а также во многих странах Латинской Америки. Фолкнера часто упрекали в том, что он недостаточно пользуется знаками препинания. Однажды он заявил на это, что в конце следующей своей книги оставит специальную страницу, заполненную знаками препинания. И пусть всякий, кому не хватает их в тексте, возьмет точки и запятые с последней страницы и расставит их по своему усмотрению. Один из профессоров английской литературы написал целую диссертацию, посвященную происхождению фамилии Сноупс (это фамилия героев многих книг Фолкнера). Ученый никогда не встречал ее прежде, и его заинтересовало звучание этого слова. Другие ученые тоже ломали голову над происхождением странной фамилии. Фолкнер унес собой разгадку, но всегда утверждал, что фамилия Сноупс - одна из самых счастливых его находок. В жизни Фолкнера был целый период, когда он активно выступал в защиту интеграции негров в общественную жизнь США. Он даже выступал на стороне обвинения в процессе об убийстве юной негритянки двумя белыми юношами. Когда Фолкнер выступил в защиту прав негров, на него обрушился поток брани и угроз. Но Фолкнер не реагировал на это. Он ведь не брал трубки и не распечатывал конверты писем. Да, Фолкнер почти никогда не распечатывал пришедшие на его имя письма. Он делал исключение только для писем от известных ему адресатов, или если ожидал найти в конверте денежный перевод. Поэтому после его смерти в его кабинете нашли огромную груду нераспечатанных писем и бандеролей с рукописями, которые ему присылали на отзыв. Фолкнер часто говорил, что в английском языке слишком мало слов. В своих книгах он употреблял большинство из них (некоторые даже утверждают, что все). Часто встречались слова, которые казались придуманными самим писателем, но потом их всегда удавалось найти в словаре. Фильм по роману Фолкнера "Осквернитель праха" (детектив, между прочим) снимался в Оксфорде, где жил писатель. Фолкнер не принимал никакого участия в съемках и заявил, что все это его не касается. Пусть студия, которая снимает фильм, делает все, что ей заблагорассудится. Он лишь несколько раз появлялся на съемках, чтобы понаблюдать за происходящим, и ему сразу же приносили стул. Представители студии уже хорошо знали, что Фолкнер не выносит, когда его тревожат. Поэтому лишь несколько представителей студии нанесли ему краткий визит, но никто не был назойливым. Однажды во время интервью Фолкнер в шутку сказал, что он потомок негритянки и крокодила. Репортер процитировал эти слова в газете. С тех пор Фолкнер перестал обращать внимание на то, что о нем пишут и говорят. Деньги появились у Фолкнера после написания романа "Святилище", имевшего шумный успех, и последующей экранизации книги. Тогда он стал покупать все, что ему хотелось. Однажды он купил скаковую лошадь по кличке Большой Джон. Хозяин продал лошадь очень дешево, потому что она была очень тугоуздой. Ее было невозможно ни остановить, ни заставить повернуть в сторону. Но хозяин умолчал об этих свойствах лошади. Фолкнер купил себе роскошный костюм для верховой езды и английское седло со стременами. В своем великолепном одеянии он впервые сел на Большого Джона. Фолкнер тронул повод, и Большой Джон, как стоял головой к дороге, так и помчался. Все попытки заставить его изменить направление движения оказались тщетными. Только проскакав семнадцать миль, жеребец выбился из сил, и Фолкнеру удалось повернуть его обратно.