Yorik

Александр и французы В то же время Александр был удивительно великодушен к побежденным французам. Видный английский политик Кэстлри доносил премьеру графу Ливерпулю: "В настоящее время нам всего опаснее рыцарское настроение императора Александра. В отношении к Парижу его личные взгляды не сходятся ни с политическими, ни с военными соображениями. Русский император, кажется, только ищет случая вступить во главе своей блестящей армии в Париж, по всей вероятности для того, чтобы противопоставить своё великодушие опустошению собственной его столицы". Александр не был, однако, сторонником реставрации Бурбонов. Прибывшему к нему агенту роялистов Витролю император заявил: "Разумно организованная республика более соответствовала бы французскому духу. Идеи свободы не могли развиваться безнаказанно в течение столь долгого времени в стране, подобной вашему отечеству". Витроль в своих записках восклицает: "Вот до чего мы дожили, о Боже. Император Александр, царь царей, соединившихся для блага вселенной, говорил мне о республике". И в Париже Александр продолжал удивлять французов своим либерализмом. В салоне мадам де Сталь он говорил: "С Божьей помощью, крепостное право будет уничтожено ещё в моё царствование". С большой неохотой и под давлением союзников Александр согласился на реставрацию Бурбонов, но выторговал для Франции какое-то подобие конституции. О Бурбонах он говорил: "Бурбоны, - не исправившиеся и неисправимые, полны предрассудков старого режима". Выказывая большое радушие к побежденным французам и заботясь об их нуждах и интересах, Александр странным образом забыл о русской армии, которую он привел в Париж. Солдаты находились на казарменном положении, их плохо кормили и обременяли нарядами, и во всех столкновениях с французами всегда виноватыми оказывались русские. Непонятно было, кто же победил? Даже среди офицеров, пользовавшихся свободой, зрело недовольство тем предпочтением, которое император выказывал иностранцам. Ко времени окончания походов император сделался вспыльчив и нетерпелив. Малейшее противоречие выводило его из себя. Князь Волконский писал, что жить с императором всё равно, как на каторге. Ежеминутно все дрожали от его гнева, но в Париже Александр сумел овладеть собою. Однажды Александр сказал: "Я не верю никому. Я верю лишь в то, что все люди - мерзавцы". Это не могло укрыться от людей, общавшихся с императором. Наполеон на острове св. Елены писал о нём: "Александр умён, приятен, образован. Но ему нельзя доверять. Он неискренен. Это - истинный византиец, тонкий притворщик, хитрец". Вот Шатобриан: "...искренний, как человек, Александр был изворотлив, как грек, в области политики". Шведский посол в Париже Лагербьельн говорил, что в политике Александр "тонок, как кончик булавки, остёр, как бритва, и фальшив, как пена морская".

Последние штрихи В 1810 году сразу же после бракосочетания Наполеона с Марией-Луизой в Компьенском дворце был организован большой прием, на котором присутствовали все высшие сановники империи, маршалы, министры, послы, короли, князья и т. п. Наполеон вышел из игорной залы в гостиную, и вся огромная свита поспешно двинулась за ним. Генерал Тьебо вспоминал: "Дойдя до середины комнаты, император остановился, скрестил руки на груди, уставился глазами в пол, шагов на шесть перед собой, и так застыл, не двигаясь. Все тоже остановились, окружив его большим кругом, и замерли в глубоком молчании, не смея даже взглянуть друг на друга. Но потом, мало-помалу, начали переглядываться, в недоумении, ожидая, чем это кончится". Так прошло около восьми минут, недоумение возрастало, никто не понимал, что это значит. Наконец, маршал Массена, стоявший в первом ряду, подошел к нему потихоньку, как бы крадучись, и что-то сказал ему так тихо, что никто не расслышал. Тьебо продолжает: "Но, только что он это сделал, император, все еще не поднимая глаз и не двигаясь, отчеканил:"А вам какое дело?" И оробелый маршал, патриарх военной славы, победитель Суворова, "возлюбленный сын Победы", вернулся на свое место, почтительно пятясь. А Наполеон продолжал стоять не двигаясь. Наконец, как бы пробуждаясь ото сна, поднял голову, рознял скрещенные руки, обвел всех испытующим взором, повернулся молча, и пошел назад в игорную залу. Здесь, проходя мимо императрицы, сказал ей сухо: "Пойдемте!" - и вошел с ней во внутренние покои. Все это я вижу, как сейчас, но до сих пор не могу понять, что это было... Никогда я не чувствовал себя таким оскорбленным; деспот в Наполеоне никогда не являлся мне с большим бесстыдством и наглостью". Перед самым Аустерлицем Наполеон так глубоко заснул, что его с трудом разбудили. В самом разгаре сражения под Ваграмом Наполеон велел разостлать прямо на голой земле медвежью шкуру, ложится на нее и глубоко засыпает. Он спит минут двадцать, а, проснувшись, продолжает отдавать распоряжения, как будто и не спал вовсе. Во время страшной эвакуации из-под Лейпцига, когда все рушится, Наполеон спокойно проспал в кресле два часа. Его разбудил только взрыв моста на Эльстере, которым отступление было отрезано, и армия погублена. Перед Русской кампанией Наполеон беседует с Сегюром: "Вы боитесь, что меня убьют на войне? Так же пугали меня Жоржем во время заговоров. Этот негодяй будто бы всюду ходит за мной по пятам и хочет меня застрелить. Но самое большее, что он мог сделать, это убить моего адъютанта. А меня убить тогда было невозможно. Разве я исполнил волю Судьбы? Я чувствую, как что-то толкает меня к цели, которой я и сам не знаю. Только что я достигну ее и буду бесполезен, атома будет довольно, чтобы меня уничтожить; но до того все человеческие усилия ничего со мной не сделают, - все равно, в Париже или в армии. Когда же наступит мой час, - лихорадка, падение с лошади, во время охоты, убьет меня не хуже, чем людей снаряд: наши дни на небесах написаны". Перед самым началом похода на Россию Наполеон уже что-то предчувствовал. Сегюр пишет: "Целыми часами, лежа на софе, он погружен был в глубокую задумчивость; вдруг вскакивал с криком:"Кто меня зовет?" - и начинал ходить по комнате взад и вперед, бормоча: "Нет, рано еще, не готово... надо отложить года на три..." Но не отложил, не мог... 20 июня 1792 года Наполеон видит, как несколько тысяч плохо вооруженных людей приступом берут Тюльерийский дворец. Затем в амбразуре одного из окон он видит Людовика XVI, наряженного в красный колпак. Наполеон побледнел: "Как могли их допустить? Надо бы смести картечью сотни три-четыре, а остальные разбежались бы!" Наполеон говорил о себе: "Я не люблю ни женщин, ни карт, я ничего не люблю, я существо совершенно политическое".

Уважаемые читатели! Боюсь, что у вас сложилось не совсем верное представление о причинах, которые привели Фридриха II в Палестину – я сужу об этом по вашим письмам. Поэтому я позволю себе вернуться во времени немного назад. Во второй половине 1227 года султан Египта Малик аль-Камиль передал императору Фридриху II призыв к крестовому походу. Мусульманин зовёт императора! У аль-Камиля были свои резоны: он рассчитывал объединиться с силами императора и латинян в обмен на уступку Иерусалима и части Палестины. За это совместными усилиями они могли противостоять султану Сирии аль-Муаззаму, родному брату султана Египта. Но на уступки аль-Камиль был согласен только в том случае, если император лично прибудет в Сирию и будет участвовать в борьбе с аль-Муаззамом, которому на самом деле и принадлежал Иерусалим. На таких условиях было заключено соглашение между императором и аль-Камилем, и Фридрих II даже начал присылать в Палестину отдельные контингенты войск. Однако сам Фридрих II медлил с прибытием на Восток, а в ноябре 1227 года внезапно умер аль-Муаззам, что поставило под сомнение многие статьи договора с аль-Камилем. Примерно в это же время (27 сентября 1227 года) папа Григорий IX отлучил Фридриха II от церкви. Папа был не только раздражён постоянными отсрочками императора, но ещё больше его пугала перспектива превращения христианского крестового похода во франко-мусульманский союз. "Франко" здесь стоит от общего названия всех европейцев на востоке. Вот тут Фридрих II встрепенулся. Примириться или договриться с папой ему не удалось, так что несмотря на формальное запрещение папы Фридрих II всё-таки решил отправиться в крестовый поход. Перед самым отплытием император распространил следующее заявление: "В очередной раз демонстрируя очевидную беско¬нечность Нашей кротости, Мы идем даже дальше самых строгих требований, предъявляемых к Нашему импера¬торскому величеству. Недавно Мы предложили через Наших возлюбленных князей, досточтимого архиепископа Альберта Магдебургского, и двух судей Нашего двора, Наших специальных посланников в данных обстоятельствах самому Римскому священ¬нику выражение Нашего извинения, чтобы он Нам, по¬скольку Мы уже снарядились к крестовому походу для служения Иисусу Христу, не отказывал в подарке и милости своего благословения. Но он не принял сего ни под каким видом. Когда же архиепископ и Наши по¬сланники просили его назвать вид и способ извинения, устроивший бы его, он отказался ответить... Так знайте же со всей достоверностью: Мы с На¬шими кораблями и галерами, со славным сопровожде¬нием рыцарей и количеством бойцов под предводитель¬ством Христа, за чье дело отправляемся сражаться, сча¬стливо отплываем в Сирию из Бриндизи, поспешно и при благоприятном ветре". Ответ папы был менее напыщенным и более кратким: "Непонятно, чьему глупому совету он последовал или, лучше сказать, какая дьявольская хитрость соблазнила его без покаяния и отпущения грехов тайно покинуть порт Бриндизи, не зная с уверенностью, куда он идёт". Фридрих II прекрасно знал, куда он шёл, но в отличие от своих предшественников император не слишком полагался на военную силу: к моменту его высадки в Акре 7 сентября 1228 года в распоряжении императора оказалось около полутора тысяч рыцарей и примерно десять тысяч пехотинцев. Это было всё, что он смог или захотел собрать. Тамплиеры, госпитальеры и их союзники отказались присоединиться к императору, ссылаясь на запрет папы, и решили наблюдать за событиями на расстоянии, - чтобы не упустить своей выгоды. По пути на Восток Фридрих II высадился на Кипре и подтвердил свои суверенные права над этим королевством, несмотря на сопротивление части киприотов. Когда Фридрих II высадился в Акре, аль-Камиль и его младший брат аль-Ашраф совсем и не думали воевать с франками. Их в это время больше волновало, как бы отобрать Дамаск у своего племянника аль-Назира, сына покойного аль-Муаззама. Так что перед Фридрихом II открывались широкие перспективы для манёвра, когда он возобновил переговоры с аль-Камилем. В это время аль-Камиль с братом пытались захватить Дамаск, оправдывая свои действия перед мусульманским миром тем, что они хотят защитить Сирию от франков и помешать захвату Иерусалима. Фридрих II в свою очередь поиграл мускулами, двинув часть своих сил к Яффе и восстановив её стены. Начавшиеся переговоры в Яффе между представителями Фридриха II и султана аль-Камиля сопровождались оживлённой перепиской между правителями Запада и Востока. Хочу привести один любопытный отрывок из письма Фридриха II: "Я – Твой друг! Тебе хорошо известно, как высоко Я стою над всеми князьями Запада. Именно Ты призвал меня сюда. Короли и папа знают о Моей поездке. Вернувшись из неё, ничего не достигнув, Я потеряю всякое уважение в их глазах. В конце концов, разве Иерусалим не является колыбелью христианской веры? Разве вы не повредили его? Теперь он в упадке и в полной нищете. Поэтому, пожалуйста, передай Мне его, дабы Я мог высоко поднять голову среди королей Запада! Сразу отказываюсь от всех выгод, которые Я мог бы извлечь из этого". В результате переговоры в Яффе неожиданно быстро завершились заключением мирного договора 18 февраля 1229 года. По этому договору Иерусалимское королевство получило не только десятилетнее перемирие, но и значительные территории. Латинянам вернули сеньории Сидона и Тирона, территории Рамлы и Лиды латиняне стали контролировать полностью, но главное – к Иерусалимскому королевству были присоединены Вифлеем, сам Иерусалим и дорога паломников к нему. Египетский историк Макризи (1364-1442) так описывает ситуацию с переговорами и реакцию общественного мнения на его заключение: "Наконец пришли к следующей договоренности: король франков получает от магометан Иерусалим; но он должен оставить его неукреплённым... Священный квартал с Харан ас-Шариф и мечеть аль-Акса, окружённая им, должны остаться магометанам... Им должно быть дозволено совершать там исламские богослужения, а также взывать к Аллаху и ежедневно молиться... Договор заключили, так как султану Малику аль-Камилю пришлось смягчить короля франков из страха перед его гневом и из-за невозможности противиться ему. Малик аль-Камиль говорил потом:"Мы ничего не отдали франкам, кроме разрушенных церквей и монастырей; мечеть останется тем же, чем она была, обычаи ислама останутся". Когда князья согласились по всем пунктам, они заключили перемирие на десять лет, пять месяцев и сорок дней, начиная с 24 февраля 1229 года... Магометане расценили договор как великое несчастье, и против Малика аль-Камиля поднялось не только тяжелое осуждение, но и глубокая злость во всех населённых магометанами областях". Личность самого императора арабские хронисты оценивали также не слишком высоко: "Император имел ярко-рыжие волосы, был безбород и близорук; если бы он был рабом, никто не дал бы за него и двух сотен драхм. Из его речей можно было понять, что он "этернист" [то есть верит в бесконечность мира, но не в бессмертие души] и признаёт себя христианином лишь для забавы". Почему же Малик аль-Камиль так легко уступил Иерусалим Фридриху II? Тому есть несколько причин. Во-первых, султан Египта вполне резонно предпочитал Дамаск с богатой Сирией нищему и разрушенному Иерусалиму. В-вторых, аль-Камил не хотел ослаблять свои силы, бросив армию в тяжёлую войну с христианами, и рисковать своей военной репутацией – ему требовалась сильная армия в Сирии. И, в-третьих, ему просто понравился по-восточному образованный и утончённый император, свободно говорящий на арабском языке и хорошо разбиравшийся в арабской философии и поэзии. Ситуация с Иерусалимом, как можно видеть из вышесказанного, была более сложной, чем это обычно излагается в исследованиях или биографиях императора Фридриха II. Начнём с того, что в центре города оставался значительный мусульманский анклав с мечетью Аль-Акса и мечетью Омара. Мусульмане допускались в этот анклав только без оружия, но и тамплиеры потеряли все шансы получить "свой" храм. Стены города были сильно разрушены, и христианам запрещалось их восстанавливать. Фридрих II как-то сумел обйти этот пункт договора, и по его приказу вскоре были восстановлены башня Давида и ворота Сент-Этьенн. Иерусалим по этому мирному договору стал христианским, но почти вся окружающая город территория контролировалась мусульманами, и во всех окружающих город селениях распоряжались египетские чиновники. Но всё это христиане получили без единого сражения! Не все христиане на Востоке одобряли Яффский мирный договор, например, латиняне Сирии и особенно тамплиеры резко критиковали политику императора. Фридрих же теперь решил короноваться в Иерусалиме в храме св. Гроба Господня, хотя по известным причинам иерусалимские короли принимали свой венец с 1187 года в Тире. 17 или 18 марта в этом храме произошла очень скромная церемония коронации Фридриха II, во время которой он сам надел на себя королевскую корону, но так в Риме поступали многие немецкие императоры, так что ничего особенного в этом факте не было. Другое дело – отлучение. Уже через несколько дней после высадки Фридриха II в Акре в городе появились два францисканских монаха, которые требовали, чтобы отлучённому от церкви императору не оказывали никакого повиновения или содействия. Так христианские силы в Палестине оказались расколоты. 19 марта в Иерусалим прибыл архиепископ Пётр из Кесари, посланный иерусалимским патриархом Герольдом де Лозанной. Пётр Кесарийский подтвердил отлучение императора от церкви, запретил паломникам вступать в Святой город и наложил интердикт на весь Иерусалим. А вот не надо было Фридриху вместо священной войны с мусульманами заключать с сарацинами мирный договор! Да ещё и короноваться в полученном таким нечестивым способом городе! Письмо патриарха Герольда римскому папе также полно злобных нападок на императора, его дела и его поведение, а о достижениях Фридриха II, полученных мирным путём, не упоминается вовсе.

Квесторы Теперь мы рассмотрим последнюю римскую магистратуру, квесторов, достижение которой являлось первым шагом на пути к высшим магистратурам. Квестор, был низшей магистратурой, дававшей право на место в сенате. Варрон производил слово "quaestor" от глагола "quaero", разыскивать, но следует иметь в виду, что в ранний период истории Рима под словом "квестор" подразумевались две совершенно различные магистратуры. Первые упоминания о квесторах относятся ещё к временам царей, но древние источники противоречат друг другу, так что мы не можем точно установить, появились ли квесторы при Ромуле, или их появление следует отнести к временам Нумы Помпилия или даже Тулла Гостилия. Эти квесторы, которых называют quaestores parricidii, занимались розыском и преследованием лиц, виновных в убийстве или ином преступлении, которое должно было караться смертной казнью. Они также приводили смертные приговоры в исполнение. Этих квесторов также можно называть квесторами по уголовным делам. Из сохранившихся источников нам достоверно неизвестно ни одного уголовного дела, в которых принимали бы участие quaestores parricidii. Эти магистраты, которых было двое, утверждались народным собранием по представлению царя, правда, нам неизвестен срок их полномочий. Во времена ранней Республики quaestores parricidii стали двумя постоянными магистратами, которые избирались народным собранием или куриями по представлению консулов сроком на один год. Правда, Тацит утверждает, что в 447 году до Р.Х. народ избрал квесторов без представления консулов Квесторы по уголовным делам, когда обнаруживали, что совершено преступление, подлежащее их юрисдикции, должны были выдвинуть обвинение против конкретного лица или группы лиц для проведения судебного процесса в комициях. В таком случае общественный трубач в трёх местах Рима – на Капитолии, у городских ворот и у дома обвиняемого, - провозглашал день собрания комиций. Напомню, что ведении квесторов по уголовным делам находились только те преступления, которые карались смертной казнью, поэтому когда комиции выносили свой приговор, квесторы или освобождали обвиняемого, или сбрасывали его с Тарпейской скалы. В качестве примера приведу судьбу видного римлянина по имени Спурий Кассий, который избирался консулом трижды: в 502, 493 и 486 годах до Р.Х. В первое своё консульство Спурий Кассий одержал победу на сабинами. Во второе консульство он содействовал примирению между патрициями и плебеями, а также заключил мирный договор с латинами. Поводом для уголовного преследования и обвинения послужила деятельность Спурия Кассия во время его третьего консульства. Одержав победу над герниками, он заключил с ними мир, по которому герники уступали Риму две трети своих земель. Вроде бы прекрасный результат! Но на эти земли тут же наложили свои руки самые видные патрицианские семейства. Спурий Кассий был возмущён таким поведением своих знатных соотечественников. Он, как консул, посчитал, что захваченные земли являются общественными, то есть достоянием всего римского народа, и предложил разделить эти земли между плебеями и римскими союзниками. Несмотря на противодействие народных трибунов и многих видных сенаторов Спурий Кассий сумел провести свой законопроект. Когда же этот консул сложил свои полномочия, один из квесторов выдвинул против него обвинение в самом страшном преступлении – в стремлении к царской власти! Народное собрание было раздражено заигрыванием Спурия Кассия с союзниками и утвердило обвинительный приговор. По одним сведениям, Спурий Кассий был сброшен с Тарпейской скалы, а по другим – квестор тут же отрезал ему голову. Впрочем, достоверных сведений о процессе над Спурием Кассием и о его казни у нас нет. Вернёмся к нашим квесторам по уголовным делам, которые упоминались также в законах Двенадцати таблиц. После правления децемвиров quaestores parricidii стали назначаться уже не куриями, а утверждались центуриатными или трибутными комициями. Они также имели право созывать эти комиции в случае необходимости. После 366 года до Р.Х. quaestores parricidii в античных источниках перестают упоминаться, ибо их функции были постепенно распределены между трибунами, эдилами, triumviri capitales (см. главу о тресвирах) и ещё несколькими мелкими магистратурами. Ко второму виду квесторов относятся магистраты, ведавшие сбором и хранением общественных доходов и средств; нам они известны как quaestores classici. Этих магстратов часто путают с quaestores parricidii по двум основным причинам: во-первых, quaestores parricidii прекратили назначать в довольно ранний период истории Рима; во-вторых, в древних источниках квесторы обычно упоминаются без соответствующих эпитетов. Quaestores classici я в рамках этого очерка дальше буду называть просто квесторами, что, надеюсь, не вызовет у моих уважаемых читателей больших затруднений. Эти два квестора отвечали за государственное казначейство, и достоверно известно, что во времена царей такой магистратуры не существовало. Квесторы должны были сохранять общественные средства в эрарии Сатурна (находился в храме Сатурна у подножия Капитолия), вести приходно-расходные книги и т.п., но они не имели права самостоятельно распределять хоть какую-нибудь часть государственных средств. Всё – только по указанию сената! Кроме того, квесторы фиксировали все требования к государственному казначейству, вели учёт неоплаченных долгов, взимали штрафы, уплачиваемые в государственную казну и пр. Некоторые исследователи считают, что подобную магистратуру учредил ещё легендарный Публий Валерий Публикола, один из основателей Римской республики. Известно, что архив подлинников документов, таких, как постановления сената, хранился во времена республики у эдилов, но ещё во времена ранней Республики квесторы стали хранить свитки, в которые записывались постановления сената, так что через какое-то время даже высшие магистраты стали приносить клятву верности законам республики перед эдилами. Постепенно круг обязанностей квесторов стал расширяться. Квесторы должны были размещать иностранных послов, а также лиц, которые были связаны с республикой узами общественного гостеприимства. Затем на квесторов возложили попечение о похоронах выдающихся римлян и сооружении им памятников. Поэтому не приходиться удивляться тому, что с 421 года до Р.Х. количество квесторов удвоилось, и к избранию на эту магистратуру были допущены плебеи. Никаких ограничений на сословное представительство при избрании на эту магистратуру не было наложено. Браво, демократии! Но первые плебеи были избраны квесторами только в 409 году, и тогда три из четырёх квесторов являлись плебеями. С этого же времени каждого консула, отправлявшегося на войну, стал сопровождать один из квесторов. Первоначально он только наблюдал за продажей и распределением добычи. Остаток полученных средств или даже вся добыча обычно передавались квестором в эрарий. Позднее эти квесторы стали хранить армейскую казну, полученную из эрария в Риме, и выплачивать жалованье солдатам, то есть они стали армейскими казначеями. Квесторы, остававшиеся в Риме, продолжали выполнять свои прежние функции, и их стали называть "городскими". В 265 году до Р.Х., когда римляне стали контролировать большую часть Италии, число квесторов было ещё раз удвоено, и с тех пор оно постоянно увеличивалось по мере роста территории Республики. Теперь один из восьми квесторов по жребию назначался в Остию, через которую в Рим и Италию поступал основной поток зерна. Три остальных квестора распределялись по всей Италии для сбора платежей, которые не были отданы на откуп, и для за контроля над последними. К каждому проконсулу или претору, назначенному для управления провинцией, обычно прикомандировывали и одного квестора. Провинции между квесторами распределялись по жребию. Такие квесторы выполняли те же функции, что и армейские квесторы, сопровождавшие консулов на войну. Они занимали свою должность весь тот срок, что и правитель провинции. Провинциальные квесторы также собирали те государственные платежи, которые не были отданы на откуп, а также отсылали собранные деньги и отчёты о своих сборах в Рим, в эрарий. В своих провинциях квесторы имели такую же юрисдикцию, как и курульные эдилы в Риме. Во время отсутствия в провинции проконсула или претора квестор занимал его место и получал в сопровождение положенные тому магистрату ликторов. Когда квестор умирал во время своего пребывания в провинции, то проконсул или претор мог назначить вместо него проквестора. Сулла увеличил количество квесторов до двадцати, а Юлий Цезарь – до сорока. В 49 году до Р.Х. квесторов не избирали, так что Цезарь поручил хранение эрария эдилам. С тех пор до самого конца Республики не было чётко определено, кому следует ведать казной: иногда это были преторы, иногда – эдилы, а иногда – снова квесторы. Но это был уже конец Республики, а потому и выходит за рамки нашего рассмотрения.

Рассмотрим несколько примеров из полевых сражений XV века, в которых применялась артиллерия. Битву при Кастельоне, состоявшуюся 17 августа 1453 года, часто называют последним сражением Столетней войны. Тогда в одном из эпизодов осады города англичане под командованием одного из лучших своих военачальников Джона Толбота (1387-1453) атаковали укреплённый лагерь французов. Толбот не придал особого значения тому факту, что у французов имелось несколько пушек, и повёл своих солдат в атаку. Батареей французских пушек командовал Жиро де Самен, который, по словам Филиппа де Коммина, "нанёс им большой урон, ибо каждый его выстрел укладывал замертво пять или шесть человек". Англичане отступили, а Джон Толбот и вовсе погиб в этом сражении, но не от огня пушек, так как их применение было лишь эпизодом в данном сражении. 28 октября 1467 года бургундская армия подошла к деревне Брюстем, лежащей в сильно заболоченной местности. Авангард льежцев с пушками и кулевринами расположился на подступах к деревне, укрепив свою позицию рвами и палисадом. Бургундцы выдвинули свою артиллерию к Брюстему и начали обстреливать позицию льежцев. Завязалась оживлённая по меркам того времени артиллерийская дуэль, но малоэффективная, так как из-за большого количества деревьев и кустарников противники плохо видели друг друга и стреляли, в основном, наугад. Считается, что льежцы потеряли несколько человек от стрельбы бургундцев, но исход сражения решила атака бургундской пехоты. Лежцы, бросив всю свою артиллерию, отступили. Под Брюстемом артиллерия участвовала только в начальном периоде сражения. Я уже говорил про сражение у Грансона в 1476 году, когда бургундцы под командованием Карла Смелого потерпели поражение от швейцарцев, почти не имевших пушек, и потеряли все свои 400 пушек, которые так и не приняли никакого участия в этом сражении из-за паники, охватившей бургундцев. Даже в конце XV века в сражении при Форново в 1495 году эффективность артиллерии оказалась крайне низкой. Французы активно использовали свою артиллерию, но только для подавления итальянских пушек. Они поразили итальянцев мобильностью своей артиллерии, но не её поражающей способностью. Впрочем, итальянцы стреляли не лучше. Филипп де Коммин следил за этим сражением, и он считает, что артиллерийский огонь не унёс жизни и десятка человек. Само же сражение было очень кровопролитным и потери с обеих сторон составили несколько тысяч человек. Так как скорострельность пушек была низкой, а дальность стрельбы – небольшой, то уже с начала XV века стал применяться довольно эффективный метод борьбы с артиллерией противника. После первого залпа пехотинцы атаковали артиллерийские позиции противника, чтобы хоть на короткое время захватить его пушки и заклепать их. Потом они отходили на свои позиции, а расклепать пушки можно было только после окончания данного сражения. Поэтому довольно рано командующие армиями стали проявлять большую заботу о защите своей артиллерии и укреплении её позиций, для чего привлекалось довольно большое количество сапёров. Но это всё касалось полевых сражений. При осаде городов, крепостей или замков использование артиллерии было значительно более интенсивным и часто – более эффективным. За всё время осады Маастрихта с 24 ноября 1407 года по 7 января 1408 года на город упало 1514 только больших бомбардных ядер, то есть в среднем более тридцати ядер в день. За один только день 17 октября 1428 года англичане выпустили по Орлеану 124 каменных ядра из бомбард и пушек, причём масса некоторых ядер доходила до 116 фунтов. Во время осады Ланьи-сюр-Марна англо-бургундскими войсками в один из дней 1430 года по городу было выпущено 412 каменных ядер. На город Динан за семь дней августа 1466 года упало 502 ядра, выпущенных бомбардами; также по городу около 1200 раз стреляли из серпантин. Во время первой турецкой осады Родоса в 1480 году на город обрушилось более 3500 ядер. Такова была интенсивность средневековой артиллерии. Что же касается её эффективности, то она колебалась в очень широких пределах. Интенсивный обстрел Ланьи-сюр-Мар, как сообщает анонимный "Журнал парижского буржуа" "никому не причинил вреда, кроме одного единственного петуха, который и был убит, что явилась большим чудом". Другое дело – осада Родоса. Туркам удалось причинить значительные разрушения городу, пробить бреши в городских стенах и ворваться в город. Эффективность турецкой артиллерии оказалась очень высокой. Правда, во время уличных боёв турки потерпели поражение, понесли очень большие потери и вынуждены были снять осаду. Сам же Родос ещё очень сильно пострадал от землетрясения в 1481 году, так что современникам было довольно трудно определить, где какие разрушения. Достигнутая интенсивность и эффективность артиллерии так поражала многих современников, что один анонимный флорентийский хронист описывал действия французских артиллеристов во время Итальянских войн следующим образом: "Достигнув места, [французы] выпрягают лошадей, разворачивают пушки и начинают постепенно подкатывать их к стенам, до которых могут добраться в тот же день под защитой одних лишь повозок. По стене они бьют из тридцати или сорока орудий, быстро превращая её в пыль. Французы говорят, что их артиллерия способна пробить брешь в стене толщиной в 8 футов. Хотя каждая брешь небольшого размера, но их много, поскольку ведут стрельбу, не останавливаясь ни на минуту ни днём, ни ночью". Но это всего лишь впечатление, а числа мы можем найти у Филиппа Клевского (1456-1528), сеньора Равенштейна, который несколько позже подтвердил эту картину. Он также рекомендовал устанавливать пушки в тридцати или сорока шагах ото рва и делать по сорок выстрелов в день из каждой пушки. Таковы были реальные данные для осадных мероприятий. Осаждаемые также должны были широко использовать артиллерию, в первую очередь, для защиты городских и крепостных ворот. Также пушки широко размещались на крепостных башнях, так что некоторые башни приходилось теперь засыпать землёй до определённого уровня "чтобы иметь возможность установить пушки, и удобнее было из них стрелять". В этих башнях, а также в крепостных стенах близ ворот приходилось теперь проделывать специальные бойницы для ведения артиллерийского огня и защиты стреляющих, что начали делать с конца XIV века. Стремление эффективнее разместить пушки в обороняемых городах привело к возникновению в последней трети XV века бастионов. Жан Молине (1435-1507), описывая осаду Нейса в 1475 году, говорит, что город имеет четыре главных въезда, и у ворот каждого из них находится "большой, мощный и хорошо обороняемый бульвар в виде бастиона, снабженный всеми военными припасами, главным образом, для стрельбы из пушек". Хочется сказать и несколько слов о том, что появление огнестрельного оружия значительно повысило угрозу для жизни командующих армиями и высших офицеров. Согласен, что такие случаи бывали и до появления огнестрельного оружия, но они чаще происходили из-за беспечности или безрассудной храбрости героев – достаточно вспомнить хотя бы нелепую смерть английского короля Ричарда I Львиное Сердце. Но это были единичные случаи, начиная же с XV века случаи гибели военачальников (от огнестрельного оружия) участились. Вот несколько примеров. В 1423 году при осаде Мелана погиб комендант крепости Луи Павио. В 1428 году при осаде Орлеана был смертельно ранен выдающийся английский военачальник Томас Монтегю (1388-1428), 4-й граф Солсбери. В 1435 году погибает Джон ФицАлан (1408-1435), 14-й граф Арундел. В 1438 году смертельно ранен король Педро Кастильский (1406-1438). Танги дю Шатель был убит в 1477 году, и при этом чуть не погиб король Людовик XI (1423-1483). Знаменитый "рыцарь без страха и упрёка" Пьер Террай, сеньор де Байар (1476-1524) погиб совсем не от меча или копья, как полагалось бы такому славному рыцарю. По легенде, во время битвы при Ровеньяно его в спину ранил испанский солдат. Мне кажется, что составители этой легенды несколько перестарались, когда описывали смерть славного рыцаря. Они хотели посрамить коварных врагов Байара, а получилось, что он отступал или даже бежал от своих врагов. Но это так, мысли вслух. Известный французский полководец Людовик де Тремуй (1460-1525), имевший такое же как и Байар прозвище "рыцарь без страха и упрёка", в битве при Павии тоже погиб от огнестрельного ранения. Любопытный случай произошёл в 1465 году с будущим бургундским герцогом Карлом Смелым, в то время всего лишь графом Шароле. Тогда во время одного из сражений под Парижем два французских ядра "попали в комнату, где обедал граф де Шароле, и убили трубача, несшего по лестнице блюдо с мясом". Сам граф при этом совершенно не пострадал. На кораблях пушки стали устанавливать в конце XIV века, так что когда в начале XV века снаряжались 40 кораблей для помощи флоту Ла-Рошели, на каждом из них уже следовало разместить четыре кулеврины с порохом и свинцовыми ядрами, а также две большие пушки, к каждой из которых полагалось по 120 каменных ядер и по 60 фунтов пороха. Когда же в начале XVI века Филипп Клевский оснащал свой флагман, он разместил на нём 19 больших орудий, дюжину фальконетов, а также большое количество кулеврин и аркебуз. И для всех этих орудий были подготовлены требуемые количества ядер и пороха. В конце XV века артиллерийская стрельба занимает своё место и в ряду особых почестей. Когда папа Александр VI (1431-1503) в 1496 году въезжал в замок Святого Ангела в Риме, прогремел залп из двухсот орудий. Свидетелем этого события был рыцарь Арнольд фон Харф, который написал, что "это было сделано в честь папы, когда он верхом проезжал мост, а когда проезжает кардинал, то в его честь стреляют из трёх пушек". В 1501 году, когда король Франции Людовик XII (1462-1515) подъезжал к замку Амбуаз, то в честь этого события и "в знак радости из замка был сделан выстрел из нескольких тяжёлых орудий". В заключение хочу отметить, что артиллерия далеко не сразу смогла вытеснить обычные метательные орудия, так что ещё в конце XV века появляются отдельные сообщения об использовании, например, трибюше.

Отличная работа!

Вполне нормальный вариант. Еще раз напоминаю о специально подготовленной коже. Для примера... Как-то пытались размять кусок кожи со спины коровы, который долго провалялся на мусорке кожзавода. Вначале вымачивали с недельку, потом я встал на нее и попытался хоть как-то распрямить. Просто поднял себя вместе с ней, без изменения ее конфигурации.