Yorik

Получив такие послания, все немецкие князья дружно заверили Фридриха II в своей преданности и любви, даже те из них, кто ещё совсем недавно поддерживал германского короля. Генрих VII оказался практически в полном одиночестве перед гневом императора, а тут ещё и папа добавил своим посланием к духовным князьям, которых он просил вернуть Генриха VII "с ложной стези преступления умно и действенно на путь справедливости, устранив все преграды и препятствия". Кроме того, папа объявил: "Поистине Мы решили, дабы усилить воздействие нашей просьбы, тех, кто связан с названным правителем [королём Генрихом VII] принесёнными клятвами, освободить от них, поскольку Мы объявляем их несуществующими". Поэтому не стоит удивляться тому, что Фридрих II в мае 1235 года отправился в Германию из Фоджии с небольшим отрядом воинов, но в сопровождении великолепной и пышно разодетой свиты. В Чивидале императора уже ожидали многие немецкие князья, которые прибыли туда, чтобы засвидетельствовать свою преданность Фридриху II. Как представители Генриха VII прибыли в Чивидале архиепископ Майнца и епископ Бамберга, но, обласканные императором, они тут же переменили свои политические взгляды и получили от него богатые дары за "верность". После Чивидале свита императора пополнилась многими немецкими князьями, но австрийского герцога Фридриха II Бабенберга (1211-1246) по прозвищу "Воинственный" среди них не было. Герцог считался верным союзником Генриха VII и соглашался пропустить императора через свои владения только за 2000 марок серебром. Фридрих II проигнорировал это предложения, объехал Австрию и в начале июня прибыл в Регенсбург. Швабский монах Эберсбах в своей хронике так описывает продвижение Фридриха II по Германии: "Как подобает императорскому Величеству, он ехал со множеством повозок, груженных золотом и серебром, тонким льном и пурпуром, самоцветами и драгоценностями. Он вёл за собой верблюдов, мулов, дромадеров, обезьян и леопардов, а также сарацин и эфиопов, понимающих толк в некоторых искусствах и охраняющих его богатства. Так, в окружении большого числа князей и воинов, он дошел до Вимпфена". В Регенсбурге Фридрих II встретился с баварским герцогом Оттоном II Светлейшим и договорился с ним о помолвке между своим семилетним сыном Конрадом [будущий германский король Конрад IV (1228-1254)] и дочерью герцога Елизаветой фон Виттельсбах (1227-1272). Но официальная церемония помолвки произошла только через восемь лет. Посредником между Фридрихом II и Генрихом VII выступал великий магистр Тевтонского ордена Герман фон Зальца (1179-1239), который был доверенным лицом императора. Именно фон Зальца убедил германского короля, что тому не следует слишком опасаться гнева императора, так что в Вимпфене смирившийся со своей неудачей Генрих VII уже ожидал отца, который, оказывается, твёрдо решил покарать сына за государственную измену. А такое преступление, между прочим, каралось смертной казнью. Чтобы частично смыть свои прегрешения, Генрих VII должен был сдать императору остававшиеся ему верными крепости и замки, после чего Фридрих II приказал доставить сына в Вормс, где тот содержался под арестом. В дни перед судом только Ландольф, епископ Вормса, пытался заступиться за Генриха VII, чем вызвал резкое неудовольствие Фридриха II. 4 июля 1235 года состоялся имперский суд над Генрихом VII. На собрании немецких князей и епископов председательствовал император Фридрих II. Чтобы спасти свою жизнь, Генрих должен был на коленях просить прощения, как у императора, так и у всех князей, перечислить всех своих сторонников, отказаться от германской королевской короны и от всех своих владений. Только на таких жёстких условиях Генриху была дарована жизнь. Но не свобода. Правда, замок Трифельс, где хранились королевские инсигнии, всё ещё не открывал свои ворота императору, но к концу года все города и замки, сохранявшие верность Генриху, перешли под контроль Фридриха II. К большинству сторонников Генриха VII император отнёсся весьма милостиво, даже Ландольф, епископ Вормса, сохранил свои владения, но к сыну Фридрих II был чрезвычайно жесток. Первое время после суда Генрих содержался под строгим контролем в Вормсе, затем под присмотром герцога Баварии (ещё одно унижение!) его перевели сначала в Гейдельберг, а потом – в Альтгейм. Но и здесь Генрих не задержался, так как императору стало известно о том, что австрийский герцог Фридрих II Бабенберг готовится к освобождению низложенного короля. В конце 1235 года Генриха перевезли от греха подальше – в Апулию, чтобы он был всегда под рукой у императора, но подальше от своих бывших союзников. Но и в Апулии Генриха несколько раз переводили в новые места заключения, и содержали его в тюрьмах довольно строго, так что перед очередным переводом узника Фридрих II был вынужден написать кастеляну крепости: "Нам стало известно, что Наш сын Генрих, пребывающий в Рокка Сан-Феличе, одет не так, как должно. Поэтому Мы вверяем твоей верности, по требованию и распоряжению советника юстиции, Нашего верного Томаса, ... изготовить Нашему сыну подобающую одежду". Неудобно стало императору перевозить своего сына в лохмотьях. Надежды не только на освобождение, но даже на смягчение условий содержания в тюрьмах, у Генриха через несколько лет такой жизни не осталось совершенно. В начале февраля 1242 года (о точной дате этого события историки спорят до сих пор) при очередном переезде к новому месту заключения несчастный Генрих Гогенштауфен свалился вместе со своим конём в пропасть между Никастро и Мартирано. Хронист Роландино Патавини уклончиво написал об этом сенсационном событии: "Некоторые рассказывают, что он бросился с высоты горы в пропасть вместе с конём, дабы избыть смертью отцовское наказание, другие утверждают – он скончался в мрачной темнице". Похоронили Генриха в соборе города Козенца, где в кафедральном соборе его гробница сохранилась до наших дней. Только после смерти сына Фридрих II написал: "Мы глубоко оплакиваем судьбу Нашего перворожденного сына Генриха, и природа исторгает поток слёз из Нашей души, в которой до сих пор находились боль обиды и твердость справедливости. Вероятно, отцы удивятся, как Цезарь, не побеждённый явными врагами, может быть побеждён семейной болью... Но ведь Мы не первые и не последние, кто страдает от нападений сыновей и, тем не менее, плачет на их могиле". Насколько искренними были эти слова Фридриха II, судите сами, уважаемые читатели. Но мне пришлось немного забежать вперёд, чтобы закончить рассказ о судьбе несчастного и непонятого отцом Генриха VII. В Вормсе Фридрих II не только судил своего сына, нет, он ещё готовился к своей третьей свадьбе, так как его вторая жена, Иоланта Иерусалимская умерла ещё в 1228 году после родов Конрада. Конрад теперь стал единственным законным наследником Фридриха II, и император собирался пойти под венец в третий раз. Следует сказать, что Фридрих II предвидел исход противостояния с сыном и готовился к новому браку заранее и весьма обстоятельно. Официально невесту для императора выбирал папа Григорий IX, но при этом он учитывал интересы самого Фридриха II, который присмотрел себе в жёны красотку из Англии, Изабеллу Плантагенет (1214-1241), дочь короля Иоанна Безземельного (1167-1216) и сестру короля Генриха III Английского (1207-1272). Эта принцесса в своё время предназначалась в жёны Генриху VII, но Фридрих II тогда заблокировал такой брак, а теперь забирал красну девицу себе. Эти события происходили до осуждения Генриха VII. На пути к третьему браку Фридриху II пришлось преодолеть несколько препятствий, главным из которых было родство жениха и невесты, но папа Григорий IX специальным постановлением дал разрешение на такой брак. Короля Франции император успокоил специальным письмом, в котором он заверял Людовика IX, что предстоящий брачный союз никоим образом не направлен против Франции. В феврале 1235 года специальные посланцы Фридриха II вручили королю Англии послание, в котором император просил руки Изабеллы, сестры короля Англии, хотя все условия брачного договора были утверждены ещё 15 ноября 1234 года. После того как Генрих III обсудил со своим окружением брачное предложение императора, и оно было официально одобрено, посланникам Фридриха II представили невесту. Вот как это событие описывает Роджер из Вендовера: "Когда же посланники попросили позволения увидеть принцессу, король послал доверенных людей в башню в Лондоне к своей сестре... Они с благоговением доставили её в Вестминстер и в присутствии короля представили императорским посланникам находящуюся на двадцать первом году жизни прекрасную принцессу во всей красе девственности и украшенную королевскими одеждами и обхождением. Затем, усладив лицезрением принцессы свой взор, они скрепили от имени императора будущий союз клятвой и поднесли ей обручальное кольцо от имени императора; и после того как они надели его на палец, приветствовали её как императрицу Священной Римской империи, воскликнув в один голос:"Да здравствует императрица! Да здравствует!"

Почти все современники отмечали, что между Мартыновым и Лермонтовым существовали довольно длительные дружеские отношения, а его дальняя родственница Е.Г. Быховец писала 5 августа 1841 года, что в своё время Лермонтов рекомендовал ей Мартынова как товарища и друга. Слуги Мартынова и Лермонтова тоже показали, что никаких ссор или стычек между ними никогда не было. Ладно, оставим Мартынова, ведь напоследок я хотел ещё раз обратиться к воспоминаниям Н.П. Раевского. Воспоминания Н.П. Раевского о Лермонтове написаны очень благожелательно к памяти покойного. Как и ко всем воспоминаниям, записанным значительно позже описываемых событий, к ним следует относиться с определённой осторожностью. Однако летом 1841 года Раевский жил рядом с Лермонтовым, был в самой гуще тех событий и многое видел своими глазами. Да, он не слышал обидных шуток Лермонтова в адрес Мартынова, но их практически никто и не слышал; он не был на дуэли, но может это и к лучшему, так как в его воспоминаниях есть ряд любопытных деталей, которые отсутствуют в других источниках. Кстати, Раевский заранее, ещё до описания ссоры между Мартыновым и Лермонтовым, деликатно утверждает, что Трубецкого в те летние дни в Пятигорске совсем не было. Очень трогательно, но противоречит показаниям других современников. Раевский утверждает, что ссора между Лермонтовым и Мартыновым произошла в доме Верзилиных, но не 13 июля, а недели за три до дуэли. Дело было так. Все готовились танцевать французскую кадриль, но одной барышне не хватало кавалера, а Лермонтов почти никогда не танцевал. "А тут вдруг Николай Соломонович, poignard наш, жалует. Запоздал, потому франт! Как пойдёт ноготки полировать да душиться, - часы так и бегут. Вошёл. Ну, просто сияет. Бешметик беленький, черкеска верблюжьего тонкого сукна без галунчика, а только чёрной тесёмкой обшита, и серебряный кинжал чуть не до полу. Как он вошёл, ему и крикнул кто-то из нас:"Poignard! Вот дама. Становитесь в пару, сейчас начнём". Он - будто и не слыхал, поморщился слегка и прошёл в диванную, где сидели Марья Ивановна Верзилина и её старшая дочь Эмилия Александровна Клингенберг. Уж очень ему этим poignard'ом надоедали". Всё, может, и обошлось бы, но обойдённая барышня оказалась из разряда "бедненьких", и Лермонтов очень рассердился из-за этого. "Когда кадриль закончилась, и Мартынов вошёл в залу, Лермонтов и говорит ему:"Велика важность, что poignard'ом назвали. Не след бы из-за этого неучтивости делать!" Мартынов с изменившимся лицом ответил: "Михаил Юрьевич! Я много раз просил!.. Пора бы и перестать!" После окончания того вечера и состоялся формальный вызов на дуэль, но Раевский при этом не присутствовал, а записал всё со слов Глебова. Однако в дальнейших событиях Раевский принимал активное участие. Друзья Лермонтова считали, что ссора вышла пустячная, приятели скоро помирятся и старались всячески ускорить процесс примирения. Кроме того, по словам Раевского: "Мартынов и стрелять-то совсем не умел. Раз мы стреляли все вместе, забавы ради, так Николай Соломонович метил в забор, а попал в корову. Так понятно, что мы и не беспокоились". Вот одна из причин благодушного настроения в окружении поэта накануне его гибели. На следующий день после ссоры друзья Лермонтова собрались в комнате Глебова и Раевского и стали решать, как примирить поссорившихся приятелей, чтобы не доводить дело до стрельбы. Поручик Дорохов, опытный бретёр, известный тем, что уже участвовал в 14 дуэлях, посоветовал: "В таких случаях принято противников разлучать на некоторое время. Раздражение пройдёт, а там, Бог даст, и сами помирятся". Совет был дельный, на том все и порешили. Уговаривать Лермонтова поручили Столыпину, его лучшему другу. Столыпин рассказал друзьям, что Лермонтов легко согласился по просьбе друзей на время уехать из Пятигорска на Железные воды, что в 16 верстах от города, и предупредил, что в случае дуэли он в Мартынова стрелять не будет: "Рука на него не поднимается!" Все обрадовались, отправили Лермонтова в Железноводск и пошли уговаривать Мартынова, но тот с угрюмым видом сказал: "Нет, господа, я не шучу. Я много раз его просил прежде, как друга; а теперь уж от дуэли не откажусь". Как ни старались приятели, Мартынов стоял на своём. Все решили, что так он говорит сгоряча, время всё излечит, и разошлись. Недели через полторы Мартынов повеселел, о произошедшем больше не вспоминал, и все решили, что пора Лермонтова возвращать из Железноводска, где тот безумно скучал. Собрались, стали обсуждать, как лучше это организовать, а тут пришёл Мартынов и говорит: "Что ж, господа, скоро ли ожидается благополучное возвращение из путешествия? Я уж давно дожидаюсь. Можно бы понять, что я не шучу!" Попросил Мартынов быть Васильчикова своим секундантом и ушёл, а все опять стали обсуждать, что же делать. Тут опять встрял Дорохов со своим советом: "Можно, господа, так устроить, чтобы секунданты постановили какие угодно условия". Было решено, что стреляться будут на 30 шагах, и что для уравнения шансов Лермонтов будет стоять выше Мартынова. На самом деле, это был пункт в пользу Лермонтова, так как считалось, что вверх целиться труднее. Дуэлянтам передали, чтобы никаких возражений с их стороны против выработанных условий не было, и те согласились. Как же так! А что делать с черновыми показаниями Мартынова про условия дуэли? Или Раевский, как и все, о многом умалчивает и рисует почти благостную картину? Мол, делали всё, чтобы избежать трагедии, но не получилось – какая-то случайность помешала. Да и Мартынов случайно убил Лермонтова – он же стрелять не умел. Но как точно попал! Снайпер! 15 июля после обеда Васильчиков с Мартыновым на дрожках выехали к месту дуэли, а Глебов ещё раньше уехал за Лермонтовым в Железноводск. Раевский пишет: "А мы дома пир готовим, шампанского накупили, чтобы примирение друзей отпраздновать. Так и решили, что Мартынов уж никак не попадет. Ему первому стрелять, как обиженной стороне, а Михаил Юрьевич и совсем целить не станет. Значит, и кончится ничем". На самой дуэли Раевский не присутствовал и описал её со слов одного из секундантов, скорее всего Васильчикова. К сожалению, у нас нет версий Трубецкого и Столыпина, они их не оставили, Раевский же описал события так: "Когда они все сошлись на заранее выбранном месте и противников поставили, как было условлено: Михаила Юрьевича выше Мартынова и спиной к Машуку, - Глебов отмерил 30 шагов и бросил шапку на то место, где остановился, а князь Васильчиков, - он такой тонкий, длинноногий был, - подошёл да и оттолкнул её ногой, так что шапка на много шагов ещё откатилась."Тут вам и стоять, где она лежит", - сказал он Мартынову. Мартынов и стал, как было условлено, без возражений. Больше 30-ти шагов - не шутка! Тут хотя бы и из ружья стрелять. Пистолеты-то были Кухенрейтера, да и из них на таком расстоянии не попасть. А к тому ж ещё целый день дождь лил, так Машук весь туманом заволокло: в десяти шагах ничего не видать. Мартынов снял черкеску, а Михаил Юрьевич только сюртук расстегнул. Глебов просчитал до трёх раз, и Мартынов выстрелил. Как дымок-то рассеялся, они и видят, что Михаил Юрьевич упал. Глебов первый подбежал к нему и видит, что как раз в правый бок и, руку задевши, навылет". Фантастика! Как же Мартынов смог так точно попасть в цель на столь значительном расстоянии, да ещё и при плохой видимости? Остальное уже не так интересно: "Похороны вышли торжественные. Весь народ был в трауре. И кого только не было на этих похоронах. Когда могилу засыпали, так тут же её чуть не разобрали: все бросились на память об Лермонтове булыжников мелких с его могилы набирать. Потом долгое ещё время всем пятигорским золотых дел мастерам только и работы было, что вделывать в браслеты, серьги и брошки эти камешки. А кольца в моду вошли тогда масонские, такие, что с одной стороны Гордиев узел, как тогда называли, а с другой камень с могилы Лермонтова. После похорон был поминальный обед, на который пригодилось наше угощение, приготовленное за два дня пред тем с совсем иною целью". Заключение Вот, уважаемые читатели, и всё. Думаю, что мы так никогда и не узнаем, что же на самом деле произошло в Пятигорске летом 1841 года – ведь два самых важных свидетеля уклонились от дачи показаний. Трубецкого ещё можно понять, но вот от "лучшего друга" Лермонтова этого мало кто ожидал. Впрочем, ходили слухи, что Столыпин, пострадавший ещё во время предыдущей дуэли Лермонтова с Барантом, считал именно Лермонтова виновником произошедшего столкновения с Мартыновым. Недаром он прислал в тюрьму Мартынову записку, в которой давал заключённому советы, как облегчить свою участь. Но возможны и другие толкования поведения Столыпина. Подводя итоги, спросим, что же мы имеем в результате нашего рассмотрения ситуации вокруг дуэли между поручиком Лермонтовым и отставным майором Мартыновым? А имеем мы очень неутешительные результаты. 1. Исследователи так и не установили причину дуэли (повод для вызова), и вряд ли это удастся сделать без обнаружения новых документов и свидетельств, а надежды на это нет практически никакой. Официальный повод для вызова, которым считаются шутки и остроты Лермонтова в адрес Мартынова, все современники полагали слишком незначительным даже для обычной дуэли. А тут была дуэль смертельная. 2. По свидетельствам Мартынова и Глебова условия дуэли оказались смертельными, о чём, кроме секундантов, все окружающие даже не подозревали, а многие ожидали примирительного ужина с шампанским. Почему были выработаны такие жёсткие условия? Или причина ссоры была очень серьёзной, или что-то (кто-то?) заставляло Мартынова оставаться непреклонным. Неудивительно, что участники дуэли постарались скрыть от следствия эти условия, ведь в противном случае все они могли быть серьёзно наказаны. 3. Все рассказы очевидцев и самих секундантов о том, что они, секунданты, пытались примирить противников, являются ложью, наглой ложью. 4. Наконец, как совместить свидетельство современников о том, что Мартынов плохой стрелок, и его снайперский выстрел? У меня нет ответов на эти вопросы, но меня удивляет, даже поражает, отношение лермонтоведов к смертельным условиям дуэли и вытекающим отсюда вопросам и выводам. Указатель имён Елизавета Алексеевна Арсеньева (урожд. Столыпина, 1773-1845). Эрнест Барант (1818-1859). Екатерина Григорьевна Быховец (1820-1880). Александр Илларионович Васильчиков (1818-1887). Пётр Семёнович Верзилин (1791-1849). Мария Ивановна Верзилина (по первому мужу Клингенберг, урожд. Вишневецкая, 1798-1848). Надежда Петровна Верзилина (1826-1863). Михаил Павлович Глебов (1819-1847). Павел Христофорович Граббе (1789-1875). Руфин Иванович Дорохов (1801-1852). Антон Карлович Зельмиц (?-1849). Василий Иванович Ильяшенков (?). Эмилия Александровна Клингенберг (в замужестве Шан-Гирей, 1815-1891). Александр Николаевич Кушинников (1799-1860). Николай Иванович Лорер (1795-1873). Пётр Кузьмич Мартьянов (1827-1899). Николай Соломонович Мартынов (1815-1875). Адам Иванович Ноинский (1779-1853). Лев Сергеевич Пушкин (1805-1852). Николай Павлович Раевский (?-1889). Алексей Аркадьевич Столыпин по прозвищу “Монго” (1816-1858). Александр Семёнович Траскин (1803-1855)). Сергей Васильевич Трубецкой (1815-1859). Александр Иванович Тургенев (1784-1845). Филипп Фёдорович Унтилов (1790-1857). Василий Иванович Чиляев (1798-1873).